Библиотека

Золотое побережье стр. 218

Размер шрифта
-
+
Тема

и видит, что это его собственный сын. Ну, он на секунду отключился, едва не упал, а когда пришел в себя, оказалось, что это – какой-то совсем незнакомый ему ребенок, да к тому же белый.

– Господи…

– Да-да, конечно. Теперь ты понимаешь, почему я так волнуюсь за Ксава. А я… а я… – Эйб упорно не поднимает глаз. – Когда я увидел, что это – Лилиан, я попятился и вдруг вспомнил эту историю с Ксавом, и решил, что я схожу с ума, что это совсем не она, а у меня начались галлюцинации. А потом, когда я убедился, что это – Лилиан, точно убедился… я почувствовал облегчение.

– Я тебя понимаю.

– Да ни хрена ты не понимаешь.

Эйб вскакивает и начинает нервно ходить по мостовой: несколько шагов в одну сторону, затем, словно наткнувшись на невидимую стенку, поворот, несколько шагов назад… Он смотрит на свою руку, замечает давно забытый косяк и сует его Джиму.

– Начитался книжек и вообразил, что все тебе понятно. Но ведь сам-то ты, лично, ни с чем таким в жизни не сталкивался, откуда же тебе что-нибудь знать и понимать?

– Возможно, и так, – миролюбиво пожимает плечами Джим.

Эйб морщится и трясет головой:

– Да нет, чушь я какую-то несу. Тут каждый все прекрасно поймет, если у него хоть чуть-чуть глаза открыты. Но, по-моему, лучше уж быть мертвым, как Лилиан Кейлбахер, чем сойти с ума хотя бы на одну минуту.

– Это ты тогда решил, в тот самый момент. Естественная реакция после такого потрясения. При подобных обстоятельствах голова вообще отказывается думать.

– М-м-м. – Объяснение не кажется Эйбу особенно удовлетворительным, однако он снова присаживается на корточки, берет косяк.

– Тут почти каждый впал бы в истерику либо хлопнулся в обморок.

Эйб отрицательно качает головой, глубоко затягивается.

– Нет, не думаю.

– Во всяком случае, очень немногие решились бы поехать к ней домой, чтобы рассказать родителям.

– М-м-м.

Некоторое время они курят молча.

Джим глубоко вздыхает; он давно привык воспринимать дом Бернардов на Седельной горе как некий байронический приют, самим уже возвышенным своим – по меркам ОкО – положением располагающий к возвышенным же мыслям, однако похоже, что огромная нервная энергия Эйба способна переносить эту атмосферу куда угодно… Полутрущобная улочка смотрится сейчас как картина Эдварда Хоппера, все окружающее приобрело почти геральдическую значительность – и тесно прижавшиеся друг к другу дома, и крошечные газоны, и пустынные, залитые оранжевым светом натриевых фонарей тротуары, и гигантские опоры повисшей в бело-оранжевом небе трассы – все это кажется внешними проявлениями, символами глубокого мрачного раздумья.

Эйб долго смотрит на зажатый в пальцах косяк, а затем начинает говорить, негромко и словно обращаясь не к Джиму, а к своему косяку.

– Дошло до того, что каждый раз, когда я слышу этот, – он коротко вскидывает глаза к трассе, – звук, или… или, когда вижу поток машин, у меня в ушах появляется скрежет вспарываемого металла, иногда я даже слышу стон какого-нибудь невезучего сукина сына – и все это в гудении трассы!

Он судорожно сминает окурок, смотрит на него с недоумением, отдает Джиму.

– А хвостовые огни впереди идущих машин – они словно кровь на открытой, высунувшейся из раны кости, красное на белом… ну, белое – это фары встречных, они

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.