Зона категории «90» стр. 89
там, где другие боялись даже посмотреть. И этот упрямый, упрямый поиск истины дал свои плоды. Я отстоял свою оперативную репутацию и спас Нудельмана от расстрела, доказав, что он был не предателем, а пророком, сбежавшим от собственных страшных вычислений. Я выдал Конторе конкретный оперативный результат.
Впрочем, расслабляться было рано. Этот уральский этап научил меня многому.
Я понял главное: в работе с агентурой, в вербовке и оперативных играх недостаточно одной только голой логики и математического расчета. Нужно обязательно учитывать психологический портрет человека. Его страсти, его слабости, его внутренний надлом. Люди — не функции. Щукин погорел на тщеславии и вещизме. Нудельман — на гиперответственности и страхе перед системой.
А был еще Дима. Сталкер.
При мысли о нем на моем лице невольно появилась улыбка. Партия с этим лесным волком стала ярчайшим показателем того, как важно понимать человеческую природу. Дима не был врагом. Он был продуктом уральской тайги, мужиком с обостренным чувством справедливости и звериным чутьем, который просто жил по своим законам на краю радиоактивной зоны.
Я вспомнил, как жестко мы с ним сцепились, и как потом, за бутылкой водки, нашли точки соприкосновения. Он помог нам. Сделал то, чего не смог бы ни один рафинированный московский оперативник. И Комитет, вопреки моей первоначальной тревоге, поступил с ним на удивление мудро.
Его не стали сажать за браконьерство или незаконное проникновение на закрытые территории. Система умела быть прагматичной. Когда пыль осела, Батурин по согласованию с Центром передал дело Димы смежникам.
КГБ для такого вольного стрелка было слишком тесным и жестким корсетом, а вот Внутренние войска МВД — в самый раз. Диму легализовали и трудоустроили. Теперь он числился гражданским инструктором по выживанию и следопытству при спецкомендатуре ВВ МВД, охранявшей дальние периметры Зоны.
Я знал от Батурина, что мужик там чувствовал себя как рыба в воде. Ему выдали казенную амуницию, поставили на хорошее продовольственное довольствие, а главное — дали законное право сутками пропадать в любимой тайге, натаскивая молодых срочников и выслеживая реальных нарушителей периметра. Дима нашел свое место в пищевой цепи государства.
— Витя… Ну вот опять.
Мягкий, теплый голос Лены вырвал меня из дебрей аналитики.
Я открыл глаза. Жена сидела на соседнем шезлонге, подставив лицо южному солнцу. На ней был легкий, светлый купальник, подчеркивающий ту особенную красоту, которая появляется у женщин только в один период жизни.
Лена потянулась за своим стаканчиком с мороженым, и ее рука рефлекторно, очень бережно скользнула по животу. Округлость была еще едва заметной для посторонних глаз, но мы оба знали, что она там есть.
— Что «опять»? — я попытался сделать максимально беззаботное лицо, хотя знал, что от нее ничего не скроешь.
— У тебя снова такой взгляд, будто ты сейчас достанешь из плавок пистолет Макарова и пойдешь арестовывать директора пляжа за связь с американской разведкой, — Лена тихо рассмеялась, слизывая каплю пломбира с деревянной палочки. — Ты же обещал. Мы на море. Война закончилась, Витя. Хотя бы на эти две недели.
Она смотрела на меня своими глубокими, умными глазами, в которых читались любовь и легкая тревога. Как жена офицера госбезопасности, она слишком быстро повзрослела. Она знала, что моя работа никогда не заканчивается по звонку