Журавушки стр. 191
добрался я один живым. Врачи заметили перед операцией мой сильно сжатый кулак. Долго мучились, чтобы пальцы разогнуть, а когда получилось, увидели в ладони свёрнутый листок бумаги, на котором был рисунок детской ручонки. Получается, Вовка, что ты меня вывел из окружения, словно за руку держал.
Кто был со мной в тот день, все погибли. Их не пересчитать. Журавушками поднялись в синь небесную. А за всю войну? Воевали и умирали, чтобы всех фашистов уничтожить. За нашу землю дрались, за всех родственников. Для того чтобы мы вот как сейчас могли сидеть у печки и разговаривать. Воевали, чтобы вам мирно жилось. Понял, Вовка? А теперь иди. Разбередил ты мне душу своими расспросами. Я немного ещё посижу, потом мамке помогу.
– Чем поможешь? – спросил Володя, вставая и тихо направляясь в комнату.
– Понянькаюсь с малышом, чтобы мамка отдохнула, – донёсся голос отца. – Хочу наверстать упущенное, если получится. Иди, сынок, иди…
* * *Если выпадало свободное время, дед Павел отправлялся на берег речки, которая протекала позади огородов. Присаживался на камень или бревно и подолгу смотрел на воду, на журавлей, что кружились над ним и курлыкали, будто разговаривали с ним, а он махал рукой им и чуял, как из души уходит все наносное, словно она – эта вода – и встреча с журавушками очищали душу, вымывая из нее ненужности.
Потом разжигал костер. Изредка подбрасывал ветви в огонь, а сам сидел, смотрел на журавлей и наблюдал за рекой, и думал. Время бежит. Чем ближе к старости, тем оно быстрее идет. Даже не идет, а мчится. Оглянись – и ты увидишь свое детство. Пусть оно было не таким светлым и безоблачным, как у других, но все же у каждого было детство.
Торопится речка в дали дальние. Шумит вода на перекатах, успокаивается в заводях, а на струе торопится. Но если присмотреться, то увидишь там и сям речные водовороты, на поверхности которых что-то мелькает.
…Наступил уже вечер, когда дед Павел появился во дворе. Он приставил лопату к забору. Сполоснул руки в бочке с водой, плеснул на лицо, и струйки воды исчезли в густой бороде, вытерся тряпкой, висевшей на гвозде, и поднялся на крыльцо. Приложил руку к шишкастому лбу, посмотрел вдаль, потом достал кисет и уселся на ступеньку. Закурил.
Сизый едучий дым подхватывало порывами ветра и он, путаясь в густой неухоженной бороде, еще долго вился возле старика. Дед Павел курил, оглядывался на огород, где ровными рядками зеленела картошка, смотрел на разбитую насыпную дорогу, что проходила по деревне, и прислушивался к деревенской жизни.
С улицы донеслись голоса. Ругаются. Это, наверное, опять Ленька Торопов со своей Танькой сцепились. Опять, видимо, Ленька пришел навеселе, а она всех собак на него спустила. Теперь весь вечер не будет покоя от нее. Что не живется – не понимаю. Дед Павел пожал плечами. Хозяйство хорошее, трое ребятишек, Ленька не лодырь, без дела не сидит и лишний раз в рюмку не заглядывает. Ну, выпил чуток, так зачем на всю деревню славить, как последнего алкаша. И дед Павел опять пожал плечами, не понимая соседку.
– О, Ефим, опять куда-то собрался? Здоров был, говорю, – дед Павед увидел соседа, который шагал, вскидывая ноги-ходули, и хотел было