Журавушки стр. 192
мимо пройти, но остановился, когда его окликнули. – Куда лыжи навострил? Слушай… – он застыл, потом ткнул в сторону. – Видать, снова Танька Торопова лается. На всю Васильевку разносится. Ей бы в хоре петь, всё больше пользы, чем на всю деревню разоряться.
И обвел рукой окоем.
– Ай, ну ее – эту Таньку, – тощий словно жердь Ефим Фадеев подошел к забору и облокотился на него. – Тока она горло дерет, а больше некому. Что сидишь, Ерофеич?
– На речке был. А вернулся, в сараюшке прибирался, – кивнул дед Павел и пыхнул вонючим дымом. – Почти весь день потратил. Зато сейчас чистота и порядок. Вот сижу, отдыхиваюсь. Аж рубаха наскрозь мокрая. А ты куда собрался? – снова спросил он.
– Что-то на душе стало тоскливо, – вздохнул Ефим Фадеев. – Прошлое покоя не дает, и будущего не вижу – тьма да и только. На Ветвянку схожу. Посижу на бережку, посмотрю на воду, прошлое повспоминаю, а в будущее не стану заглядывать. Я и так знаю, что там тьма-тьмущая.
И опять вздохнул.
– А, понятно, – не стал расспрашивать дед Павел, не полез с расспросами. Захочет, сам расскажет. – Иди, посиди. Глядишь, душа успокоится.
Ефим попрощался, махнул рукой, дошел до проулка и по нему потихонечку стал спускаться к речке.
Дед Павел тоже вздохнул. Он знал… Да что говорить, вся деревня знала, что Ефим ходит на речку ради Марийки, своей жены, которая утонула давным-давно, а он не забыл ее. Придет, сядет и разговаривает с речкой, словно с Марийкой. Дед Павел давно уж заприметил его, но ничего не говорил. В таких случаях нельзя советовать, а смеяться – тем более. Другие-то за спиной посмеивались над Ефимом, а дед Павел цыкал на них. Это хорошо, что Ефим до сих пор не смирился с ее смертью. Значит, она живая для него. Значит, она до последнего дня останется с ним. Вот и ходит к ней, как на свидание, а придет время, и повстречаются они, чтобы уже никогда не расставаться…
И дед Павел опять вздохнул, проводил его взглядом, а потом прислушался. Привычные звуки. Корова замычала, овечки заблеяли или петух разорался – это своё, привычное, так сказать, подумалось ему, и тут же насторожился, когда порывом ветра донесло шум машины, которые редко проезжали по деревне, потому что ухаб на ухабе, а осенью или весной, когда раскиселит дорогу, вовсе не проедешь.
И если появлялась машина, значит – это к кому-то гости нагрянули. Дед Павел привстал и, приложив руку к глазам, стал всматриваться в машину, которая долго ползла, объезжая ухабы на дороге, сигналом разгоняла кур и гусей, и резко затормозила возле двора и остановилась, скрывшись в облаке пыли.
– Неужели Шурку привезли, – бормотнул дед Павел, заметив сына за рулем, рядом жена (та еще фифа!), а на заднем сиденье внук, Шурка, которого привозили в деревню раз в год по обещанию, и сейчас, увидев его, старик пытался спрятать улыбку в густой бороде, но получалось плохо. – Ну, слава богу, дождались с бабкой. Уж лето на исходе, а они токмо раскачались…
Он недовольно закряхтел, махнул рукой и не удержался, опять улыбнулся, наблюдая за внуком.
Из машины выбрался худенький мальчишка лет двенадцати и, не обращая внимания на окрики родителей, торопливо спустился ко двору, распахнул калитку