Аферист Его Высочества стр. 34
своим поведением вы давали мне понять, что любите! – не унимался Павел. – А поцелуи?
– Они были случайны…
– Как?! И наши встречи, выходит, были случайны?
– Поймите, Павел Иванович…
– То есть вы, Глафира Ивановна, хотите сказать, что приходили на наши свидания случайно? – не дал договорить Глаше Давыдовский. – То есть шли в какое-то иное место – а приходили в Летний сад, где вас ждал я, тайно убегая из училища? Мне так вас понимать? – добавил Павел не без нотки язвительности.
– Нет, на свидания с вами я приходила не случайно, – Глафира подняла глаза и посмотрела на Павла. – Признаюсь, я была сильно увлечена вами. Но это прошло…
– Прошло, – эхом отозвался Давыдовский.
– Да, – подтвердила Глаша. – И теперь я полюбила другого.
– Другого, – снова эхом отозвался Павел. – И кто этот… другой? Наверное, какой-нибудь статный молодец?
– Это касается только меня и его, – жестко произнесла девушка. – И я прошу вас не преследовать меня. И больше никогда не приходить в этот дом…
Павел едва смог проглотить комок, подкативший к горлу. Не глядя на Глафиру, он боком, как побитая собака, выскользнул из усадьбы и пришел в себя уже на Сенной. А потом он сидел за столом в заведении мадам Жозефины, и на коленях у него ерзала аккуратной попкой и хохотала девица годов восемнадцати, называвшая себя зизи.
Они пили шампанское, много шампанского. А потом, в нумере с огромной кроватью под балдахином, он рассказывал зизи о своей несчастной любви и плакал пьяными слезами.
– Она меня бросила, – шмыгал он носом и тыкался в большую и мягкую грудь зизи. – Как ненужную вещь.
– Милый мальчик мой, как тебе больно, – нежно гладила его по волосам доступная зизи. – Бедненький мой…
Мамзельке было жалко Давыдовского. Она гладила его по голове, плечам, груди и говорила, что у него еще будет много женщин. У такого молодого и сильного юноши, который вот-вот станет мужчиной, и не может быть иначе. Конечно, иногда он будет вспоминать о
Глаше, с печалью и грустью, но уже не станет мучиться и страдать. И эти воспоминания не будут непосильной тяжестью лежать на его сердце. Ведь первая любовь, когда она всецело захватывает, редко бывает взаимной…
А Павел неудержимо рыдал, тыкаясь лицом в грудь блудницы, надеясь отыскать у нее в сердце тепло и сострадание. И находил, понемногу успокаиваясь.
Это были последние слезы в его жизни. Вслед за тем они пили, любились, снова пили. Зизи была отчаянной хохотушкой, и через какое-то время и Павел стал улыбаться ее незатейливым шуткам. А что, собственно, произошло? Ну, влюбился. Ну, отвергли. Такое случается с каждым вторым мужчиной, не считая каждого первого. Надо просто пройти через это и постараться жить дальше.
Павел безвылазно пробыл в заведении мадам Жозефины два дня и две ночи. Вторую ночь он провел аж с двумя девицами: зизи и Дюймовочкой. Последняя была миниатюрная, ладненькая и необычайно живенькая; девица была столь ненасытной и охочей до любовных утех, что казалось заведенной. Ну, как механическая кукла, которая может беспрерывно открывать рот и двигать руками и ногами, покуда у нее не кончится завод. У Дюймовочки завод не кончался (оно и славно!). Только-только завершив совокупление, она снова загоралась, как пересохшая солома, после чего начинала всяко воздействовать на Давыдовского – вернее,