Аферист Его Высочества стр. 39
человек. А мужчина слаб вдвойне. Глаша уже отвечала на поцелуй, но когда Давыдовский тронул ее грудь и прижался к ее животу – она это очень остро почувствовала – восставшим естеством, женщина отстранилась от него и тихо произнесла:
– Пройдем в спальню…
Они прошли из гостиной в спальню. По всей видимости, ее спальню, потому как супруги Краникфельд, похоже, уже несколько лет спят отдельно.
Развернувшись лицом к нему, Глаша произнесла:
– Прости меня.
Женщина старалась быть милой и трогательной. Первое у нее получалось. Второе – не очень. Но Давыдовскому это было и не важно. Важным было то, что некогда мечта всей его жизни, а возможно, и сама жизнь стояла сейчас перед ним, и ее глаза излучали покорность и желание. Этот ее обещающий взгляд заставил его на время забыть все обиды. И былое предательство. Теперь были только два существа, желающих друг друга. Нет, не любящих и не восторженных тем, что они вместе, а просто жаждущих предаться телесным наслаждениям.
Павел стал целовать ее в щеки, губы, шею… Жадно и неистово, как путник, припавший наконец к прохладному ручью после многоверстного пути по палящей жаром пустыне. Руки его с подрагивающими кончиками пальцев жадно заскользили по ее телу, знакомясь с ним и исследуя все его открытые и заповедные места.
– Погоди, – произнесла Глаша севшим от нахлынувшей страсти голосом.
Давыдовский с трудом заставил себя убрать от нее руки.
Женщина прошла к постели под шелковым балдахином и, не глядя на Павла, стала раздеваться. Павел заворожено следил, как на Глашеньке остается все меньше и меньше одежды. А когда с нее очень медленно упали осенним листом кружевные панталоны и она грациозно вышагнула из них, у Давыдовского остановилось дыхание.
Боже, как она была хороша!
Не в силах более владеть собою, Павел, срывая с себя костюм, бросился к ней и стал с жаром целовать ее тело, все, начиная от шеи и кончая коленями. А она стояла, изнывая от его ласк, запрокинув голову и прикрыв глаза. И ее распущенные волосы скрывали румянец, проступивший на ее щеках и делающий ее совсем молодой. Такой, какой она была тогда, в Летнем саду, когда он впервые поцеловал ее.
И правда, слабое существо – мужчина. И безвольное. Хотя… Существует ли на свете хоть один нормальный мужчина, не старый и не немощный, не обремененный семейными узами, который не возгорится вожделением при виде нагой и давно желанной женщины?
Ответ, надо полагать, будет однозначным: не существует. Пол поплыл у Павла Ивановича Давыдовского под ногами.
– Глаша, – страстно прошептал он. – Глашенька…
Мир перестал существовать, когда Давыдовский, подняв показавшееся невесомым тело баронессы, перенес на постель и накрыл ее своим телом.
Это была страсть. И одновременно месть за юного Павла Давыдовского. За бедного Гришу Лопухина. За всех юношей и мужчин, некогда обманутых и преданных племенем женщин…
Глаша громко и длинно застонала от охватившего ее наслаждения и, выгнув спину, стала в такт движениям Павла подаваться ему навстречу. Неистовство и страсть Давыдовского передались и ей. Через малое время тело ее еще более выгнулось и содрогнулось.
– М-м… ах… – выдохнула она и забилась в сладких конвульсиях. Рот ее приоткрылся, обнажив влажные белые зубы, матово блестевшие в сумраке спальни. Затем послышался долгий и громкий