Афинский синдром стр. 86
не жандарм и не полицейский, — вдруг сказал он. И, немного подумав, добавил, — И вообще, мне кажется, что вы не из России — уж говор у вас какой-то… Словом, не здешний…
— Ай да молодца! — подумал я, — умен, умен — очень жаль, что такой человек подастся в убийцы. — А вслух сказал, — давайте договоримся, Андрей Иванович, не на все ваши вопросы я могу дать ответ.
— Я отвечу вам тем же, Александр Васильевич, — добродушно улыбнувшись, сказал мне Желябов. — Ведь наша беседа — не допрос? Следовательно, я, так же как и вы, волен отвечать на ваши вопросы, или нет?
— Естественно, — ответил я, только я знаю о вас столько, что у меня совершенно нет надобности клещами вытягивать из вас признания, скажем, о ваших контактах с «чайковцами», участии в «хождении в народ», и о ваших товарищах, которые, так же как и вы, были арестованы за попытку пропаганды социалистических идей.
Желябов перестал улыбаться, и посмотрел на меня настороженно. — А вы ведь, Александр Васильевич, действительно знаете очень многое… Скажите, откуда вы?
Я посмотрел прямо в глаза своему собеседнику. — Если я скажу вам правду, Андрей Иванович, то вы мне не поверите, и посчитаете за сумасшедшего. Но знайте, я хочу предупредить о пагубности вашего пути, и об опасности того, чем вы
займетесь в течение ближайших нескольких лет.
— Гм, — задумчиво сказал Желябов, — и в чем пагубность моей революционной деятельности? Я и мои товарищи, считаем, что наступило время социалистических преобразований в России, и пропагандировать идеи этих преобразований — святое дело.
— И много мужиков и фабричных рабочих разделяют ваши идеи? — поинтересовался я, — ведь именно они чаще всего и сдавали вас полиции.
— Я понял, что народ наш для этих идей еще не созрел, — с горечью сказал Желябов. — Надо искать какой-то другой путь для борьбы с самодержавием.
— Речь идет о терроре? — поинтересовался я. — Помнится, господа Чернышевский и Зайчневский уже пробовали призвать мужиков «к топору». И что у них из этого вышло?
— Нет, террор — это не наш метод борьбы. — Все террористы для меня враги более, чем монархисты. Путь террора слишком ответственен.
Я не удивился, услышав эти слова от самого известного в российской истории террориста. В 1877 году Желябов думал именно так. Лишь в ходе «процесса 193-х» он познакомился в тюрьме с «фурией террора» — Софьей Перовской, дочерью бывшего губернатора Санкт-Петербурга. В настоящее же время Желябов больше уповал на пропаганду социалистических идей в народе.
Между тем Желябов мало-помалу разгорячился, и стал вещать, как будто он находился не под арестом, а на собрании кружка народников.
— Да, террор — это путь в никуда, — сказал он, — Но история движется ужасно тихо. Надо ее подталкивать. Иначе вырождение наступит раньше, чем опомнятся либералы и возьмутся за дело… Теперь больше возлагается надежд на «подталкивание» истории…
— Но если толкать историю в загривок, — сказал я, можно дождаться того, что она обернется, и в ответ треснет кулаком вас в лоб. — Ведь, допустим, вам удается поднять народ на бунт. Бунт побеждает — царя свергли, правительство разогнали. Что дальше?
— Дальше мы, революционеры, передадим власть народу, — с пафосом заявил Желябов. И пусть народ сам установит форму правления.
— Это что-то вроде французских санкюлотов, только на наш, российский манер? — осторожно спросил