Аид, любимец Судьбы. Книга 3: К судьбе лицом стр. 213
Поверх немыслимо обтрепанной хлены болтался колчан – кожаный и вытертый – но лука нигде видно не было.
Глаз нищего героя тоже не было видно из-за маквиса бровей.
«Куснуть?» – с надеждой осведомился Гелло.
Я качнул головой – нет. И вслух:
– Оставьте нас. Оставьте нас все.
Факелы чуть не задуло сквозняком возмущения. Свиту выдворять! Из-за какого-то нищего! Из-за живого! не подземного!
Персефона, впрочем, ушла сразу, не обронив ни единого звука. Потом, помня о недавнем уроке, исчез Гипнос. Прочих пришлось поторапливать взглядом.
Помедливших у двери Кер я выкинул за дверь ударом двузубца. Захлопнул, загородил все входы приказом Запирающего Двери…
Встал с трона навстречу старику, который перестал чесаться и поглаживал узловатыми пальцами прохудившийся колчан.
– Мне нужно кланяться? – спросил я.
– Не настаиваю. Можешь даже задрать подбородок – Посейдон, когда прибывает в гости, всегда делает так…
– Тогда предлагать тебе мой трон в знак почтения?
– И этого не нужно. За все богатства миров я не сяду на твой трон: к нему прилагается слишком многое.
Образ старика ссыпался дорожной пылью, стоило мне раз прикрыть ресницы. Зря, я предпочел бы – как раньше. Так для меня слишком много чести – смотреть прямо в лицо Эгидодержцу. Эк ты изменился, брат, заматерел, жесткости в лице набрался. Был ослепительно синим небом – стал грозовым. Возле рта – две складки, как два осадных рва. А в глазах убавилось величия, зато усталости приросло… что это, возраст?
– Давно не виделись, брат.
– Виделись. Недавно.
– Тогда, на Олимпе, когда ты с той стрелой…? Это не считается. Мы даже в глаза друг другу не посмотрели.
Да уж куда там было – смотреть. Громовержец учиняет разнос Аресу и Гере за покушение на любимого сына, я сижу и корчусь напоказ, в плече – рана от стрелы; остальные из Дюжины дружно бьются в экстазе – давненько такого зрелища не видали…
– Тогда да. Давно.
Шаги Зевса – грузные, наполненные мощью, – отдавались от стен зала густым эхом. Он всегда расхаживал, когда думал, и всем всегда хотелось уйти и не мешать. Вот и мне теперь, в моем же собственном зале…
– Хорошая игра. С Сизифом. С Мелиноей и этими слухами тогда… мастерски. Я даже почти поверил… пока Ата не расставила все по местам.
– Ата?
– Да, когда я решил сбросить ее с Олимпа… она и еще много чего рассказала бы, если бы успела.
– И?
– Хорошая игра, я же
говорю. Я простил ее тебе… в конце концов, ты тогда был прав.
Я молчал, не делая шага навстречу или назад. Веком раньше, когда я решил выйти из тени, мы вот так же стояли друг напротив друга. И тоже смотрели – как пес на решившую его ужалить гадюку.
Правда, гадюкой тогда был я.
– Что смотришь, брат? Не ожидал, что тиран Громовержец способен признавать правоту? Прощать стремление начистить ему морду, как сатиру, подглядывавшему за чужой женой? Хочешь – я тебя еще больше удивлю?
– Не нужно.
– Почему не нужно?
– Мы говорим нынче откровенно, верно, брат? Твои признания тревожат меня куда больше, чем явные угрозы.
Потому что Крониды плохо умеют прощать.