Аид, любимец Судьбы. Книга 3: К судьбе лицом стр. 215
уносить ноги. Доволен?
– Тем, что Гея-Мать родила новую беду для мира? Нет.
– Гермес назвал тебе прозвище старшего… Алкионея?
– Да.
Вышло равнодушно, тускло. Вышло – никак. Зевс уставился орлиным взором – что-то братец мало волнуется по поводу того, что на Флеграх его Погибель подрастает!
– Значит, их нельзя одолеть, пока они в своей колыбели. А вне ее?
– Не знаю, – отозвался Зевс, так и не избавившийся от подозрительности. – Нам не удалось заставить хоть одного покинуть Флегры. Боюсь, они для нас вне досягаемости до урочного часа
– когда они возмужают окончательно и…
Двинутся на Олимп – царей-Кронидов как яблочки осенние околачивать. Мать-Гея растит на своих полях зубастые саженцы.
– И скоро?
– Осенью, думаю, – Зевс опять заухмылялся криво. – Самое время собирать урожай…
Значит, о том же подумал.
– И зачем ты пришел ко мне, брат? Предупредить, чтобы я ненароком не присоединился к Гигантам? Или не вздумал надеть мой шлем и запереться в моем подземелье, избежав битвы и участи остальной Семьи?
«Участь» он не снес – дернулся, но не к колчану, а будто от струйки воды, пролившейся за шиворот. Но взгляд мой встретил твердо.
– Отнюдь. Я лучше других знаю, как плохо ты умеешь стоять в стороне. Теперь знаю. А что пойдешь за ними… ты ведь знаешь, для чего их родила мать-Гея?
Мы были одни – в трех шагах друг от друга, но померещилось, что между нами на секунду оскалилась черная пасть Великой Бездны.
– И потому я пришел просить тебя, Аид… именно: не приказывать, а просить. Я пришел просить тебя не вмешиваться в эту битву. Мы на Олимпе… справимся сами. Но если Тартар вдруг будет открыт – не знаю, выдержим ли мы натиск титанов и Гигантов разом.
Ах, вот оно что. А я-то, скудоумный, все не мог понять, откуда такая внезапная доброта к брату, сидящему задницей на самой страшной темнице во всех трех мирах. Громовержец великий стратег и неповторимый военачальник. Ему позарез надо, чтобы, пока на Олимпе кипит бой с Гигантами, подземный брат и дальше сидел на заднице – сторожевым псом. И гавкал и на узников, и на всех, кто посмеет сунуться.
Такая просьба хуже приказа – ну, как ты отвергнешь такое великодушие! Да и искус ничего не делать велик: сиди уж, братик, мы как-нибудь там… без тебя!
Вы как-нибудь сумеете биться с Гигантами, напрочь не зная о том, что один – неуязвимый – останется на Флеграх. Один, который может открыть Тартар, не сунется на Олимп, потому что Мать-Гея готовит его для другого…
А мне совсем не хочется встретить Алкионея у врат его отца.
– Брат?
Я поднял глаза – осунувшееся лицо Зевса было мрачным и бледным. Кажется, мы наконец-то похожи с ним…
Ответ пришел играючи.
– Хорошо. Открытый Тартар мне тоже ни к чему. Мне – больше, чем остальным. Я не вмешаюсь. И чтобы ты был спокоен – я поклянусь.
Ананка серебристо смеялась за плечами. Почему-то казалось – показывает острые зубы. Интересно, почему она все-таки никогда не улыбается, а только вот как я – скалится?
– Я не вмешаюсь в битву с Гигантами у