Алый трон стр. 292
чьи-то сильные руки хватают меня и поднимают в воздух. По тишине в его сознании я догадываюсь, что это Нудин.
Я брыкаюсь, визжу, хватаю его за руки.
– Отпусти меня! Я их вижу! Они прямо здесь! Прямо под рододендронами!
Руки Нудина напрягаются. Ярость Харуна пылает, словно пламя в кузнечном горне.
Всеобщее невнятное бормотание о моем безумии сменяется невнятным шепотом о мертвых козах.
– Рашматун показывает их мне. – Голос срывается на рыдания.
Слезы текут по моим щекам. Все, скованные ужасом, падают на колени.
Впервые за последние минуты я благодарю Илама за неподдельную боль, которую он мне причиняет. Это выглядит очень убедительно.
Дурное предзнаменование, думают они. Если она завела речь о падающих козах, значит говорит правду.– У нее все еще сильный жар, – говорит Нудин, аккуратно ставя меня на ноги, когда я успокаиваюсь. – С мертвыми козами разберемся потом. А пока ей нужен лекарь.
– Козы, – бормочу я. – Козы разбегутся.
Появляются слуги с носилками. Они кладут меня на них и несут в Яхаруду. С помощью магии Илам проверяет, остались ли там люди; все так встревожены поднявшейся суматохой, что внутри никого нет.
Хорошо. Надеюсь, Нали хватит отваги довести работу до конца.
Харун как верховный жрец владеет целым отдельно стоящим зданием, одноуровневым, построенным в стиле, который странным образом напоминает мой Бакхал. Здесь жила вся его семья, но жена и второй сын умерли задолго до того, как я появилась в Гханатукхе.
Несмотря на головокружение, я различаю замысловатые скульптуры и изысканную мебель, многочисленные ковры на стенах, яркостью цветов напоминающие драгоценные камни, блеск золота и серебра. В воздухе витает слабый аромат благовоний, сандал смешан со сладким запахом цветов – вероятно, это редкие духи из Шура, которые храм ежегодно получает в дар.
Мою комнату не назовешь убогой, но ее обстановка бледнеет в сравнении с этой роскошью. По крайней мере, теперь я знаю, на что Харун тратит все свои деньги. Вот вам и жизнь в простоте и удалении от земных желаний.
Харун, как и обещал, уступает мне свою комнату. Слуги помогают мне улечься, и Джирташ приступает к делу – приказывает нести тазы с водой и миски с порошком куркумы.
Тем временем верховный жрец с сыном ни на секунду не сводят с меня глаз.
Десять минут, сообщает Илам.Когда Джирташ собирается приложить к моему лбу мокрое полотенце, я хватаю ее за руку.
– Козы, – стону я. – Ты должна их оттуда забрать. Им больно. Так больно…
Она похлопывает меня по руке:
– Конечно, Ракхти Бинса. Мы найдем твоих коз.
– Ты не понимаешь. Это… это наказание за то, что мы позволили грехам осквернить этот храм. – Я медленно и прерывисто выдыхаю. – Ты должна похоронить коз как полагается.
Джирташ бросает на Харуна тревожный взгляд. Верховный жрец зажимает нос пальцами.
– Ладно, – сдается он наконец и разворачивается к двадцати жрецам, чьи лица побледнели от вопиющего обвинения. Они участвовали в этом злодеянии, и теперь их гложет чувство вины. – Ступайте проверьте главный двор. Если козы там, выкопайте их, и болезнь Ракхти Бинсы отступит.
– Да, тхиравинда Харун, – бормочут они, покидая комнату.
Вскоре прибывают лекари и диагностируют у меня какую-то выдуманную болезнь; я слышу их мысли – они никогда не встречали подобного. Суета и причитания продолжаются еще несколько минут.