Ашхабадский вор стр. 282
и его берегов.
– А вас не беспокоит, как выражались в ранешниевремена, что своим обществом я могу вас скомпрометировать...
Выговаривая столь длинное слово, Алексей хлебнул «огурчика» и вынужден был отплевываться.
– Не боюсь, – она перевернулась на спину, разбросала руки, отдыхая на легкой, едва заметной волне. – За годы безупречной службы в звании жены могу себе позволить, чтобы меня разок и скомпрометировали.
Алексею в последней фразе почудился некий подтекст. Или это всего лишь игра его воображения, порожденная тем, что извечные мужские мысли свернули на проторенную дорожку? Они-то свернули – это определенно, что им, несчастным, еще остается, когда находишься наедине с симпатичной женщиной, которая вдобавок на девять десятых обнажена, когда теплая соленая волна способствует курортным настроениям, а сверху игриво подмигивает луна. Но следует гнать эти мысли прочь, потому как – не до того-с. В это «не до того-с» Алексей вложил все помехи, громоздящиеся на проторенной дорожке извечного мужского инстинкта: и негде, собственно, и муж обретается где-то поблизости, к тому же какие-то представители реальной силы вот-вот приедут, закрутится карусель и тут уж станет вовсе «не до того-с».
– А хотите, покажу вам местную достопримечательность? – вдруг предложила Ира. – Чуть ли не единственную в наших краях.
– Хочу, конечно, – сказал Карташ, тоже переворачиваясь на спину.
– Тогда поплыли.
Поплыли.
«Вдруг обрадован
моряк – появляется маяк». Вскоре он разглядел тот маяк, на который они путь держали. Сегодня днем Алексей видел эту темную шишку на поверхности моря, но так и не разобрал, что это такое.
– Бакен? – спросил Карташ.
– Вот и не угадали. Экий вы нетерпеливый! Вы во всем такой?
– Почти во всем. Мы же люди северные, горячие, удержу ни в чем не знаем.
Вскоре Алексей и сам увидел, что они плывут отнюдь не к бакену. Зародившаяся у него догадка вскоре полностью подтвердилась. Над водой выступала рубка некогда затонувшего судна. Судя по размерам рубки, это что-то вроде небольшого рыболовного суденышка, в стародавние времена севшего на мель и почему-то с мели никем не снятого. Может, в тот момент не до того было, а потом махнули рукой. А может, посудина была безнадежно старой и хозяин пришел к выводу, что овчинка выделки не стоит. И уж совсем безумное предположение – уж не верещагинский ли это баркас, брошенный киношниками, которые, отсняв фильму, спешно умотали в любимую столицу?..
Дверь рубки была распахнута. Ира заплыла внутрь и встала на пол. Карташ последовал ее примеру. Воды ему тут оказалось чуть ниже чем по пояс.
Суденышко, зарывшись в мель, слегка завалилось на правый борт, крен составлял примерно градусов десять, и оттого ноги немного съезжали по скользким половым доскам. Карташ, чтоб не скользить, ухватился за край стола с набитым поверх пластиком.
– Ты морячка, я моряк, – пробормотал он, оглядываясь.
Из стекол, разумеется, не уцелело ни одно, штурвал, ясное дело, отсутствовал – не иначе, свинтили на сувенир. Пустые углубления из-под каких-то приборов, останки некоего недовыломанного прибора непонятного Карташу назначения, покрытые ржавчиной стены, пустые зажимы на стенах, пустые полочки, где во времена оны, наверное, стояли рядком всяческие справочники по мореходству и сборники инструкций. В общем, достопримечательность так себе...
– Это, часом, не верещагинский баркас?
Карташ взглянул на Иру и наткнулся на ее взгляд. В ее глазах –