Барыня уходит в табор стр. 108
комода негодующе сверкал зелеными глазищами кот Дорофеич. В дверях застыла испуганная Марья Васильевна.
– Яша… Подожди, не кричи… – попыталась она успокоить брата, – может, ничего такого… Может, у цыган она…
– У каких цыган, дура?! – взорвался Яков. – Твой сын уже всех соседей обегал!
Это было правдой. Настя пропала еще днем, но Большой дом был забит людьми, и сначала никто не обратил внимания на ее отсутствие. Первой забеспокоилась Стешка. Она сама обошла комнаты, заглянула к Дормидонтовне, к Марье Васильевне, сунулась даже в чулан. Но сестры нигде не было, а за окном уже стемнело. Взволнованная Стешка вытащила прямо из-за обеденного стола Митро и шепотом поведала, что, может, конечно, ей глупости мерещатся, но Настьки-то давно нету, и шубы ее нету, и полушалка красного… Митро велел Стешке прикусить язык и вылетел из дома.
Поиски обещали быть нелегкими: никто из цыган не должен был догадаться, что стряслось. В результате в каждом доме на Живодерке Митро пришлось сесть за стол, поесть, выпить чаю, а у Конаковых и водки, поболтать под вишневочку с Глафирой Андреевной о ее сестрах и невестках, наладить Феньке Трофимовой на гитаре модную песенку «Целуй – не балуй», одолжить денег мучающемуся похмельем дяде Васе и насадить Макарьевне на новую палку чугунный ухват. Но все старания оказались напрасными: Насти у соседей не было. Не на шутку встревожившийся, Митро понесся домой. Как назло, в дверях ему попался Яков Васильевич, только что вернувшийся из Петровского парка. Он первым делом спросил о дочери, растерявшийся Митро не нашелся что соврать, и через минуту в Большом доме грянула буря.
– Где она может быть?! У кого?! – голос Якова Васильева сорвался, и хоревод умолк. Опустившись на стул, шумно выдохнул, потер лицо ладонями. В наступившей тишине отчетливо было слышно, как в кухне тикают хрипатые ходики. Через минуту Яков Васильевич, не поднимая глаз, сказал: – Думайте. Вспоминайте. Кто с ней утром был? Что делали, о чем говорили? Стешка! Аленка! Любка! Митро… Бог ты мой, времени-то… Девять скоро…
Все молчали. Марья Васильевна тяжело вздохнула, незаметным знаком приказала молодежи выйти. Повторять дважды не пришлось: цыган как ветром сдуло. Из сеней послышался приглушенный рык Митро:
– Болтать будете, сороки, – языки повырываю… Всем до одной! Стешка, тебе особо говорю! Собирайтесь, шалавы, через час в ресторан идти!
Марья Васильевна прикрыла дверь, вернулась. Яков сидел сгорбившись, не шевелился. Сестра осторожно тронула его за плечо.
– Господи, да что ж это… – сдавленно вырвалось у него.
Марья Васильевна вздохнула.
– Ты… не полошись раньше времени, вот что. Настя – не
прошмань какая-нибудь, просто так не стала бы…
– Да я об этом разве!.. – вскинулся Яков Васильевич. – Сто раз говорил – не пускай их на улицу одних! Девки молодые, любой хлюст привяжется, обидит… или похуже чего приключится… А люди, цыгане что скажут? Сейчас все сбегутся, в ресторан идти пора. По всей Москве слух пойдет… Языками молоть начнут…
– Про Настьку – подавятся, – как можно тверже сказала Марья Васильевна и умолкла, задумавшись. Молчал и Яков. За окном носилась вьюга, ветер с ревом бросал в замерзшие стекла пригоршни снега. В глубине дома часы пробили девять. – Яшка… Слушай, а может… К Сбежневу не посылали?