Берсерка стр. 255
зеленых глаз стал тяжелым, требовательным: ты обещал.
Гуннар помнил. Он сдержит слово, чего бы это ни стоило. У мужчины только один язык, и он не лжет. Только бы ветер не стал помехой.
Он подал Мерет руку, помог выйти из лодки. Дочь Сигвата оступилась второпях, вымочила платье и ноги, но даже бровью не повела. Первая подбежала к открытой могиле, замерла на краю. Не закричала, не заплакала. Долго смотрела в мертвое лицо полубрата.
– Ты уж дождись меня, Рунольв. Недолго осталось.
Затянутое облаками небо посыпало мелким косым дождем. Урмане Арнульфа вынесли пузатый бочонок, наполнили чаши. Поднесли и Буслаю с его воинами – сотник взял с собой пять человек. Все молча выпили.
Буслай знал, что на тризнах положено много говорить о том, кто умер, вспоминать его славные деяния, смеяться и петь песни. Тогда дорога из мира живых в мир мертвых будет легкой и веселой. Но о Рунольве молчали даже свои, урмане. Мерет до дна осушила свою чашу, щеки ее раскраснелись. Дочь Сигвата сидела наособицу, будто уже не принадлежала этому миру. Как Рунольв.
– Что с ней будет? – негромко спросил Арнульф.
– Медведица, верно, заберет, – ответил Буслай. – Может, в холопках оставит, может, шею сломает, ее право.
Арнульф засопел:
– Жалеешь?
– Красивая девка. И роду знатного.
«И с братом соложничала», – мысленно продолжил сотник. И подумал вдруг о скромной молчаливой девушке из лесной деревни, что приходилась воеводе Радомиру родной племянницей.
– С финкой сначала поговори, если замыслишь чего, – посоветовал он урманину. – К Медведице сразу не суйся, целее будешь.
Когда бочонок опустел наполовину, Мерет встала, снова подошла к могиле, встала в ногах у мертвеца. Сняла пояс, бросила наземь. Гуннар понял: пора. Он вскочил, схватил заранее приготовленный лук. Первая стрела лишь оцарапала шею Мерет, зато вторая вошла точно под сердце. Дочь Сигвата раскинула белые руки, будто для объятия – и повалилась в яму.
«Вот и я, любимый. Дальше пойдем вместе».
Буслай первый оказался у могилы. Голова Мерет лежала на груди Рунольва, ее кровь вымочила ему рубашку.
Побледневший Гуннар бросил лук, Арнульф ударил его в лицо, осыпая яростной бранью. По знаку сотника его воины растащили урман.
– А ну!
– Я поклялся, – просто сказал Гуннар, которого кое-кто называл скальдом. – Ей, Мерет Сигватсдоттир.
Буслай дернул себя за чуб: ну, дела. Говорят, у урман такое случается – иногда жены и наложницы добровольно следуют за своим умершим мужем и господином. Но Мерет? Если бы не видел собственными глазами, не поверил бы.
Дождь превратился в ливень. Оскальзываясь и ругаясь себе под нос, урмане насыпали над могилой невысокий курган. Вот и все.
Эпилог
Подранка ступила на свой болотный островок и немало удивилась, увидев там Чеславу. Дочка бортницы спокойнешенько расположилась на пороге, поджидая хозяйку. Резво вскочила, поклонилась, вытерла руки о поневу.
– Тебе чего, Отавишна?
Потом она поразмыслит, как Чеславу сюда занесло. Ишь ты, пропустили ее.
– Я… это… за милостью к тебе.
Робеет, голос срывается.
Подранка распахнула дверь, сделала приглашающий жест: заходи, раз пришла. Потянула носом – пахло свежими пирогами.
– С капустой никак?
– И с грибами, вот… – Девка поставила на лавку увесистый берестяной туес. Еще немного помялась и бухнула: – Научи меня ведовству, Лесовица! Помощницей тебе буду!
– Вона как, – усмехнулась Подранка. – Не сидится, чай, дома?
– Это Славке не сидится, – буркнула девка. – В дружину княжескую собрался.