(без) Право на ошибку стр. 68
конечно, прибегает. Я не понимаю — зачем. Но начинает оправдываться. Несет какую-то ересь про договора и выплаты. Про то, что Артем пытался ее избить. Ага. Избить, блядь.
Мне хочется схватить эту дрянь за волосы и впечатать лбом в стол. Но я держусь. Я никогда не бью женщин — даже если они того заслуживают. Я не посмел ударить и свою шлюху-мать, хотя она убила моего отца.
Слабак. Вот кто я.
Просто стою и смотрю на эти нелепые оправдания, на распухшее от слез лицо. Запоминаю. Говорю, что думаю о ней. Судя по реакции, про пари не знала. Задел. Хоть что-то ее задевает.
Заходит Егор Константинович. Мне кажется, или в его глазах жалость? Он кивает говорит, что я был прав. Все блядь как и сказал Горильский.
В глазах появляются красные точки. Я почти хриплю, чтобы ее вывели.
Дожидаюсь пока закроется дверь и на хрен сношу все со своего стола. А потом достаю коньяк и опустошаю половину бутылки.
Твари. Оба. Зная меня, вот на хера Артем это сделал? Он появляется через пару часов. Мямлит, что зря я так вышвырнул девочку, бедняжка так плакала. Пришлось отвозить, утешать. Но его вины нет, он и не думал…
Я бью его со всей силы в лицо. Достаточно ли меня удовлетворяет хруст костей?
Мне ничего не будет достаточно. Но может Артем будет теперь думать лучше.
Понятно, что я его не уволю. Не так это просто — на нем многое завязано. Понятно, что он не думал. Понятно, что это я идиот.
Но называть его своим другом с того дня я перестал.
Я вспоминаю, что в тот день много пил. Потом полез проверять тот бред, про который говорила Настя — и не нашел ничего. С платежами и договором все в полном порядке.
Нашел ее сумку с вещами и телефоном и вышвырнул в мусорку. Хотел туда же швырнуть кольцо, но поступил по-другому. Поехал в клуб и нашел себе там самую смазливую шлюху. И имел ее всю ночь в разных позах, а потом натянул ей на палец кольцо и пьяно ржал, и снова трахал ее, требуя, чтобы она держала эти долбанные бриллианты перед моими глазами.
Я смутно помню следующие недели. Работал. Пахал как проклятый. Послал Горильского с ревизией самых отдаленных предприятий — лишь бы с моих глаз. Сделки, контракты.
Никакого былого удовольствия.
Цифры, снова сделки. Перерезание ленточки. Какие-то бабы.
Я заталкивал и заталкивал воспоминания внутрь. Давил их. Чтобы ни следа. Ни капли не просочилось. Не травило больше мою кровь. Не раздирало изнутри, как будто во мне поселилось что-то живое, сжиравшее плоть, пронзавшее тонкими играми мышцы, выступавшее кровью, потом и шипами на поверхности кожи.
Я и затолкал.
Думал — навсегда. Оказалось — до первой же нашей встречи. До первого же взгляда на нее. на ту, которой она стала.
До первого отравленного вдоха. До первого крышесносящего поцелуя.
Меня снова вывернуло костями наружу. Повело. Еще больше, чем тогда.
Я не смог ее забыть. И простить не смог — иначе бы не думал сейчас о ней. И Горильского не простил. Знал он или нет что значит для меня Настя, он не имел права прикасаться к моему.
Да,