Больше чем смерть: Сад времени. Неадертальская планета. На белой полосе стр. 578
больше не видимся, — сдержанно проговорил он. — Но разберемся с этим сами.
Челнок внутрирайонной линии устремился в темноту, неуверенно цепляясь за нитку рельсов.
Энид закрыла глаза и пожалела, что не проглотила антивом перед тем, как отправиться в путь. Она относилась к плохим путешественникам.
— Тебе бы следовало позаботиться, — сказал ей муж.
— Я не подумала, Брюс.
Помолчав, Эйнсон спросил:
— О чем вы разговаривали с Михали, пока я ходил за шалью?
— Я не помню. О ерунде какой-то. Почему ты спрашиваешь?
— Сколько раз вы виделись, пока я был в полете?
Она вздохнула. Шум проносящегося ветра торопливым потоком потопил этот негромкий звук.
— Ты всегда меня об этом спрашиваешь, Брюс, после каждого путешествия. Перестань ревновать, или ты действительно подкинешь мне эту идею. Михали очень милый, но для меня он ничего не значит.
Перемещаясь над пригородным Лондоном, челнок доставил их на большой закругленный выступ Внешнего Кольца. Их часть недавно отстроенного терминала была заполнена народом, так что они хранили молчание, пробираясь к экспрессу, который доставил бы их домой. Но в монобусе молчание для обоих стало тягостным. Каждый чувствовал себя неуютно от молчания другого, боясь неизвестных мыслей.
Энид заговорила первая:
— Я очень рада, что наконец-то и ты добился успеха, Брюс. Нам нужно устроить вечеринку. Я ужасно горжусь тобой, ты знаешь!
Он погладил ее по руке и примирительно улыбнулся, как мы улыбаемся, прощая ребенка.
— Боюсь, что времени для вечеринки не будет. Теперь начнется настоящая работа. Мне надо будет целыми днями находиться в зоопарке, консультируя команды исследователей. Едва ли они справятся без меня.
Она смотрела перед собой. В действительности она не была разочарована, ей следовало ожидать такого ответа. И даже теперь, вместо того чтобы демонстрировать гнев, она пыталась говорить с ним приветливым тоном, задавая один из своих глупых «научных вопросов»:
— Мне кажется, что ты очень надеешься на то, что эти существа заговорят с нами?
— Похоже, что правительство куда как в меньшем восторге, чем я рассчитывал. Конечно, я понимаю, эта гнусная война… В конце концов, могут возникать вопросы более важные, чем языковый фактор.
Она уловила какую-то неясность в его словах, что бывало, когда он в чем-нибудь сомневался.
— Какие еще вопросы?
Он уставился в мелькающую за окном темноту.
— ВЗП раненый показал очень высокую сопротивляемость смерти. Когда его анатомировали на «Мариестоупсе», тело разрезали уже практически на кусочки, прежде чем он умер. У них громадная сопротивляемость боли. Они ее не чувствуют. Они… не чувствуют боли! Подумай! Все это есть в репортажах, похоронено в таблицах, записано технически. Я уже теряю терпение. Но когда-нибудь кто-нибудь да обратит внимание на важность этих фактов.
И опять она почувствовала, что на его губы лег камень молчания, когда он уставился в окно, глядя сквозь нее.
— Ты видел, как резали это существо?
— Да, разумеется.
Она подумала о вещах, которые люди совершали с такой очевидной легкостью.
— Ты можешь себе представить? — продолжал Эйнсон. — Никогда не чувствовать никакой боли, — ни физической, ни душевной.
Они опускались на уровень местного движения. Его меланхолический взгляд остановился на темноте, скрывавшей их дом.
— Какое преимущество для человечества! — воскликнул он.
После ухода Эйнсона и его супруги сэр Михали Пацтор еще долго стоял на том же месте, с пустой, которая вдруг неожиданно заполнилась