Божьи куклы стр. 171
играла или по-настоящему испугалась?
– Конечно, по-настоящему, я же тебе сказал, что она забыла про игру, выпила лишнего и забыла. Ей потом даже врачи микроинсульт поставили. Но тут уж она сама виновата, я же предупреждал, что ругать буду! Выдержанность, расчет и осторожность – вот главное в жизни, голубушка. А вы по профессии кто будете?
– Э-э-э, журналист я.
Петр Иванович обиженно сморщился, как ребенок, сильно сопнул носом, укоризненно на меня посмотрел и проговорил:
– Ах, как нехорошо, лапочка! С вашей стороны это было так некультурно. Что обо мне люди подумают? Такая милая с виду девушка – и журналист.
Он недоуменно поворочал плечами, немного помялся, думая, стоит ли просить ничего не публиковать из рассказа, но промолчал. Пересаживаться куда-то в другое кресло было ниже его достоинства, тем более что надо было просить об этом стюардессу, поэтому он просто закрыл глаза и пробормотал:
– Ну совершенно нет прохода от этих папарацци!
ДонюВера Степановна Львова была дамой мощного телосложения, если не сказать больше, и к тому же служила пожарником или пожарной. Она сама всегда затруднялась с терминологией, поскольку женщин-пожарных до сих пор, кроме как в зеркале, не видела. Да и немудрено. Тем не менее служила она справно и, совершенно естественно, была из тех русских женщин, которые и коня на скаку остановят, и в горящую избу войдут. Входила она и в избы, и в дома, и в квартиры, и в общежития, а также на заводы и фабрики с длинным пожарным рукавом, в каске и противогазе – во всем обмундировании и тушила огонь – все как положено. Огня она не боялась, остерегалась разумно – это да, молокососов зеленых учила уму-разуму.
Снисходительно глядя на накачанную мускулатуру Васьки или Петьки, на чуть пробивающийся пушок волос над верхней губой, Вера Степановна деловито басила:
– Ты прежде чем дверь открывать, милок, сначала ее потрогай, как женщину, нежно, осторожно – горячая ли, потом на пол ляг, послушай – звук огня всегда особый, слышный. Потом воздух понюхай и, лежа уже, дверь приоткрывай. А то обратная тяга пойдет, если стоять будешь и дверь откроешь – сгоришь вмиг, ни волоска, ни кожи не останется, одни косточки обугленные. И не боись огня-то! Он все чувствует. Остерегаться надо, голову нельзя терять, мыслить четко и все по инструкции исполнять. Испугался, чуть в сторону отошел – считай, помер.
– Вера Степановна, – спрашивал молодняк, – неужели вам не страшно? Вы же женщина!
– А что женщина? – удивлялась та. – Огонь каждой божьей твари страшен, разум затмевает и заставляет нестись сломя голову. Мы же люди,
должны помнить, что только разум спасти может, паника – гиблое дело.
– А вы когда-нибудь боялись?
– А как же! Вот, помню, шинный завод горел. Огонь был черный-пречерный, и дым такой же. Куда идти, что делать – ничего не видно. На ощупь шли, по рукаву. А огонь, зараза, не тушится, сколько воды ни лей, никакого эффекта. Словно живой – насмехается. Я тогда его так обложила матюками с перепугу, никогда не забуду. Ничего, погасили.
Работу Вера Степановна любила, чувствовала свою нужность и важность, это добавляло ей весу – морального, конечно, на телесный сетовать не приходилось – хватало. Муж Веры, Виталий Антонович, был мужчиной на удивление хрупким,