Человек человеку стр. 178
потом, как следует выспавшись, умывшись, порепетировав улыбку перед зеркалом и надев костюм – надо бы купить, – заявится к ним, споет сладко-сладко, так, что будут слушать, открыв рты, как крестная – его истории. Нет, забыть о ней! Выкинуть, скомкать воспоминания, размочить их да хоть в этой самой луже – не беспокоиться о былом, думать о настоящем и о будущем. Да, найти новую симку, чтобы окончательно скинуть шкуру, – и, вновь обплыв все препятствия, не повторив предыдущих ошибок, наконец выйти победителем. Тролли, Худощавый, Пуговичник, Сивилла – туфта! Даже Полифем – и тот в этом мертвом мире немеет; посинел и вывалился его язык, а исполинское тело давно болтается на виселице.
С этими мыслями Ваня валится на кровать в снятой комнатке: пахнет стиральным порошком, так приторно, что хочется чихать; валится, чихает и кричит – черт, как по-юношески глупо выстраивать все с нуля! Сколько нужно сил! А у него не хватит, нет.
Он усмехается – хотя не собирался. Уже говорил такое и себе, и Мальвине: тогда, под луной на столичной набережной; казалось, все потеряно – да он и потерял. Нет! Замолкни, Полифем, замолкни! Не заставляй коситься на телефон, подумывать открыть переписку, извиниться, принять правду о ребенке, начать оттуда, где остановились, – как в дурацкой видеоигре на зависающем геймбое, хотя можно было сохраниться между уровнями и не умирать вовсе, почти не чувствовать горечи поражения. Молчи!
Ваня все же косится на телефон.
Думает, правда, совсем о другом. В голове трещит песенка троллей – найти бы таблетку, запить одним глотком ледяной воды, пролив на футболку, – а на плечи – Ваня вздрагивает – ложатся нежные призрачные ладони. «Да упокой Господь ее душу…»
Нет, его не остановили ржаворукие мальчишки – не остановит и ничто другое.
Ваня берет телефон, выключает авиарежим, смахивает упавшие разом сообщения – от щекочущей вибрации чуть не разжимает руку – и, набрав побольше воздуха, словно перед прыжком в черную воду – даже черный гудрон, облепляющий легкие, – звонит матери.
– Мам? – Вслушивается в тишину в ответ. – Привет. Слышишь меня? Давно не болтали. Не отвлекаю…
– Объявился не запылился. – Скрежет ржавых шестеренок; соленый привкус несуществующей крови на разбитой когда-то давно губе. – Чего тебе?
– Почему сразу так! – Ваня вспоминает, как правильно разговаривать с ней, чтобы она поверила: задорно, серьезно, беспокойно? – Ну просто… знаешь, настроение такое. Выпил, может.
– Как отец – тот тоже, когда выпивал, много чего говорил, – фыркает мать. Слышно, как переваливается на диване, делает звук телевизора тише: больше не стреляют в очередном полицейском сериале. – Как отец, да.
Она, кажется, готова повесить трубку.
– Ладно. – Ваня вздыхает так, словно и вправду до последнего не хотел рассказывать о проблемах. – Случилось, мам. Я… короче, я очень серьезно болею. И деньги нужны. Лечиться.
Ваня вспоминает, как пел перед крестной, пока она охала и ахала из своего маленького городка, но мать молчит – только шмыгает носом и отхаркивается. Ваня в красках расписывает, как пару раз потерял сознание, как долго не решался пойти к доктору, а потом дошел и как тот отправил на обследование длиною в месяц, пришлось менять клинику на платную, там сделали за три-четыре дня – Ваня знает всепоглощающее недоверие матери к бесплатной медицине, в их городке резали