Человек человеку стр. 179
ржавыми скальпелями, вместо мазей и капель прописывали касторовое масло – и поставили страшный диагноз: если не лечить, то…
Он замолкает. Сглатывает. Сам поглядывает на настенные часы. Говорил вечность. Теперь вечность слушает тишину.
– Ах, бедный! – Нотки беспокойства в ее цельнометаллическом голосе? У него получилось? Или… – Говори давай уже. Что надо-то?
– Мам… – Нет пути назад. – Если не буду лечиться, то… мам, я умру.
В трубке опять молчат.
Нет, не будет слез, не будет долгих монологов и проклятий Господу, врачам, растворившемуся в прошлом отцу. Но уже участилось ее дыхание, смолк телевизор, затряслись – не надо видеть, чтобы знать, – руки, запущенный много лет назад конъюнктивит вновь загноился – желтые сгустки вместо слез.
Ведь как иначе?
– Дурак ты, Ваня. – Мать встает, шаркает по ковру. – Всегда им был. – Она звенит чашками: интересно, покрылась ли квартира паутиной и плесенью? – Деньги, значит, надо? На лечение надо? Ну лечись-лечись, Одиссей…
Что заваривает мать: запасы ромашки, купленной из багажника машины знойным летом, когда городок наполняют торговцы фруктами, медом, молоком, кефиром и зеленью, или гранульный кофе из ближайшего ларька – пять ложек на стакан кипятка, никакого сахара?
– И сколько надо? Много, поди?
Ваня, выдерживая паузу, называет сумму. Страшную, зубастую, длинношеюю.
– Ну я знала. Будет тебе, Ваня, будет. – Мать, кажется, роняет ложку. Нагибается: говорит, похоже, по громкой связи. – Но ты там давай. Вылечишь. На такие-то деньги! Что угодно вылечишь, да?..
Она что, плачет, по-настоящему, навзрыд?
– Спасибо, мам. – Ваня теряет слова. А вот она не замолкает:
– Жалко, крестная твоя померла, жалко! – Всхлип. – Она бы без лишних слов тебе денежек-то дала. – Всхлип. – Эх ты. Единственное, что у меня осталось. Балда. Квартира и та-то уйдет вся мышам, подруги кто замуж снова повыскакивал, кто помер от горя и касторового маслица наших коновалов… Ну ты давай там, Ванечка. Лечись. Лечись-лечись…
Она никогда прежде так не плакала при нем: даже на школьном выпускном, даже когда он прислал ей первые заработанные в конверте деньги – не собирался бросать ее; даже когда слал небольшие подарки – постоянно просила какое-нибудь этакое столичное мыло, и чудо-маску для лица, и ночные рубашки с пошлыми ивановскими кружевами. Не больше: так и не уволилась с отвратительной работы, железной нянечкой в младшей группе детского сада – она брала маленького Ванечку с собой, и он смотрел на этих сопливых-крикливых детей с мокрыми глазами, будущих ржаворуких мальчишек, и понимал, отчего отец сбежал от них, не выдержав, наверное, его соплей и криков, но не понимал, зачем мама помогает вылупиться этим ржавым деткам, почему закутывает их, как в коконы, в одеяльца и почему никогда так не закутывает его, даже сказок не читает. Когда перепадет на его долю!
– Ага. – Она сморкается. – И тетки Нади дочка вон недавно померла, хотя уже не молодуха была! Тетка Надя до сих пор в черном ходит. Я черный ненавижу, знаешь… – Теперь бьется чашка. По полу, наверное, расползается то ли коричневое, то ли желтоватое пятно. – Разревелась я, дура. Не для таких теток слезы. Для девочек и дур сентиментальных. Пока. Лечись-лечись. На такие деньги! Не зря копила потихоньку, еще пока ты мелкий был, не зря… Лечись. Ну-ну.
Ее «ну-ну» – капли воды в средневековой пыточной. Ваня лежит на спине,