Чёрная месса стр. 112
король мог повторить относительно Атенаисы, которая была обесчещена только в его глазах, то, что он ответил княгине Кариньян-Оавуа, явившейся к нему умолять о помиловании дочери: «Сударыня, я очень хотел, чтобы графиня Суассон была спасена. Может быть, в один прекрасный день я дам в этом отчет Богу и моему народу». Из крайнего ли сожаления или потому, что в королевской душе увековечилось воспоминание о потухших ласках и минувшей страсти, но он никогда более не намекал о трагедии, печальной героиней которой была маркиза.
Несмотря на благородное великодушие короля, который до конца хотел предохранить маркизу от обидных подозрений, последняя добровольно создала себе одиночество среди лихорадочной жизни двора и смотрела не без печали, как одна за одной исчезают ее иллюзии.
Терзаемая опасениями и заботами, она была убеждена, что тайные взгляды подсматривают за нею повсюду, проникают в ее самые сокровенные мысли, исследуют ее каждое действие, ее каждый жест. Она наблюдала за собою и видела ежедневное опустошительное действие слез, горя и угрызений совести. В ее сердце теперь громоздились унылые развалины… Она избегала празднеств, заперлась в апартаментах, которые оставил ей король, и подобное уединение длилось одиннадцать лет… Наконец, 15-го марта 1691 года она безропотно покинула двор и удалилась от света.
С этих пор для нее все умерло. Чтобы искупление было полнее, она покинула места, бывшие свидетелями ее прошедшего могущества, напоминавшие ей слишком сладкие часы… Она влачила свои тревоги поочередно из монастыря Святого Иосифа в Бурбон, в Фонтевро, в Дантен, в Уарон близ Туара, где она основала больницу и общину, в которой жила многие годы, распределяя свой досуг между молитвой, милостыней и раскаянием.
Людовик XIV дал ей ежемесячную пенсию в десять тысяч пистолей, громадную сумму, которую она употребляла почти целиком на благотворительные дела и на религиозные учреждения.
А между тем король не имел с нею никаких сношений, даже через детей. Его посещения прекратились: они виделись лишь изредка и только когда она этого просила. От нее добились согласия на ужасный акт раскаяния: выпросить у мужа прощение и отдаться в его руки. Она сама написала ему в самых покорных выражениях с предложением отправиться с ним, если он соблаговолит ее принять, куда ему будет угодно приказать. Для тех, кто знал маркизу Монтеспан, понятно, что это была самая героическая жертва. Ей ставилось это в заслугу, хотя она не подверглась этому испытанию. Маркиз велел ей сказать, что не хочет ни принимать ее, ничего ей предписывать, ни даже слышать о ней при ее жизни.
Но воспоминания о трагических обрядах, на которых она присутствовала и которые почти совершала, беспрестанно ее преследовали.
Она отдавала почти все, что имела, бедным, собственноручно по нескольку часов в день шила на них рубашки и исполняла прочую «презренную работу». Она играла по самой маленькой ставке на свете и покидала, как игру, так и своего партнера в конце каждого часа, чтобы молиться и довольно долго читать известное количество молитв. Кроме ее утренних молитв и обыкновенных благочестивых занятий, ее стол был самый простой, она часто постилась и не снимая носила на себе день и ночь приспособления пытки с железными шпильками: пояса, браслеты и подвязки, очень тяжелые и причинявшие боль. Хотя ее язык тоже подвергся строгой