Черный гусар стр. 47
к барьеру? Вы оставили его на месте и дали фору в четыре шага.
Валериан усмехнулся. По правде говоря, тогда, с пистолетом в руке, он и забыл об этой возможности, но не собирался сейчас признаваться в своей оплошности.
— А если бы я поставил его поближе и застрелил? Что было б со мной потом?
— Его семья вам бы этого не простила, — ответил Новицкий честно и без раздумий.
— Видите. И тогда в лучшем случае — солдатом... в глухой гарнизон... навечно...
— Но, случись вам дать промах, в третий раз граф мог и убить вас с восьми-то шагов.
Валериан подумал, что такой исход пугал его куда меньше, чем разжалование без выслуги, но не стал говорить это вслух:
— Я рискнул. Я сыграл. И я выиграл...
— Армейский полк? — спросил Сергей его прямо.
— Там тоже служат, — ответил Мадатов сухо.
Сергей поднялся:
— Что же — счастливой дороги вам, лёгкой службы. Бог даст, ещё свидимся.
Он протянул руку, и Мадатов, чуть поколебавшись, ответил ему пожатием. Но — Сергей понимал это совершенно отчётливо, — прощаясь навсегда и без особенных сожалений...
ГЛАВА ПЕРВАЯI— Инчес узум анел, Ростом? Инчес дзернакел, ай тха?.. Чтоб тебя забрали горные духи!.. Чтобы они разбросали твои кости в белых горах!..
Тяжёлый кулак Джимшида врезался племяннику в рёбра, сминая лёгкое сукно чёрной чохи. Парень не шелохнулся. Вместе с гневом мелик ощутил и гордость за славный род владетелей гавара Варанды. Этого богатыря не сшибёт копытом и лучший жеребец Мамед-бека... Но порядок в семье должно соблюдать даже в чужой стране. Молодых нужно учить уважать старших.
— Кому ты вздумал подражать, мальчик? Быстро подними бурку! Слышишь?! Я тебя...
Он незаметно, не наклоняя голову, пнул ослушника в голень. Так же сильно он мог ударить и камень, лежащий в основании дома. С такой же силой, и почти с таким же успехом. Джимшид снова отвёл кулак, но стоящий рядом Фридон перехватил его руку:
— Успокойтесь вы оба. Смотрите — они уже двигаются сюда!..
Ровные шеренги тёмно-зелёных мундиров расчёркивали Дворцовую площадь, уходили к Адмиралтейству, таяли в морозном тумане. Там, вдали, изредка стучала дробь невидимых барабанов, взлетали отрывистые команды. Император принимал вахт-парад, развод караулов гвардии Санкт-Петербурга.
Павел Петрович спешился и быстро пошёл, почти побежал, чуть оскальзываясь на заметённой снегом брусчатке. Он сбросил шинель, даже не оборачиваясь, зная, что её подхватят десятки услужливых рук. Остался в одном мундире. Двадцатиградусный мороз щипал его узкие плечи, прямую, длинную спину, упрямо вздёрнутый нос. Император только отфыркивался.
Самодержец российский торопился. Он ещё не знал толком куда, но уже понимал, что опаздывает. Там, где его ещё не было, клубился сплошной беспорядок. Женщины привели дела государственные в расстройство. Три четверти века огромной державой управлял случай. Служить государству никто не хотел. Ни один чин, гражданский или военный, не знал и не ведал точно, за что ему должно быть в полном ответе. Где действовать самому, а где ждать приказа или — по крайней нужде — испрашивать. Все норовили успеть: спрятаться, проскочить, поднырнуть, схватить и снова убраться в укрытие. Гвардейские офицеры запрягали в кареты шестёрки цугом и прятали руки в муфты. Кто же как не