Чужая жена стр. 143
сидели на ветке, а встретились в полете. Еще один взмах крыльев — и они разлетятся в разные стороны. Призрачная, хрупкая фактура стекла запечатлела лишь мимолетное мгновение, но это мгновение будет длиться столько, сколько будет жить стекло. Как ни странно, но образ приносил успокоение. Мара поднесла флакон к лицу. Даже не снимая колпачка, можно было уловить насыщенный и яркий аромат.
— Изящная работа, — кивнула Хелен, будто прочитав ее мысли.
— Несомненно, — согласилась Мара.
Кефа вынес из хижины последний чемодан. Подхватив самый маленький из них под мышку, он ухватился за два больших, чтобы унести все за один раз.
— В вашу машину? — спросил он у Хелен.
— Да, будьте любезны, — ответила она, склонив голову в знак благодарности. — Повезло тебе — у тебя такой хаус-бой, — обратилась она к Маре.
— Хаус-бой? — как эхо, повторила Мара. У нее язык не поворачивался назвать сорокалетнего мужчину, отца пятерых детей, хаус-боем. Ей вспомнилось, как споро и добросовестно Кефа взвалил на себя ее вчерашние заботы, и покачала головой. — Кефа вовсе не хаус-бой. Он — управляющий приютом.
— Я прошу прощения. — Хелен взглянула на Кефу. — Должно быть, я не расслышала то, что сказал поваренок.
Она перевела взгляд с платья Мары на рубашку африканца.
— Мне следовало догадаться при виде униформы.
— Пожалуйста, не стоит извиняться, — вежливо сказал Кефа. Затем на мгновение склонил голову. Когда он поднял ее, Мара увидела слезы, заблестевшие в темно-карих глазах.
Хаус-бои загружали багаж в полосатый «лендровер». Машина, которую разбила Лилиан, являла собой плачевное зрелище: передний бампер сняли, грязезащитных щитков не было, одна из фар была разбита. Как сказал Дуду, «передвигаться он все еще мог, но лишь с одним глазом».
Мара в оцепенении наблюдала за тем, как в багажнике исчезал чемодан за чемоданом. Питер не захотел ехать в «лендровере» и решил присоединиться к Карлтону и Леонарду, которые вылетали на самолете чуть позже. Но Мара остро ощущала, что с каждым отбывшим членом съемочной команды разлука с Питером неумолимо приближалась. Формальные слова прощания были уже сказаны. Персонал приюта вместе со съемочной группой собрался на лужайке перед столовой. Лица собравшихся светились дружелюбием и юмором, к которым примешивалась доля горечи из-за предстоящей разлуки. Мару поразило, насколько сегодняшнее прощание отличалось от того, что происходило на парковке в день прибытия гостей.
Она заметила деревенского резчика, который в нерешительности замер в нескольких шагах от нее — его присутствие выдавал сырой зеленый аромат древесного сока. Резчик начал долгое, торжественное приветствие, перемежаемое вопросами о домашних делах, работе, еде, здоровье.
— Нцуру ту, — без конца повторяла Мара. — Все хорошо.
Все хорошо. Все хорошо.
Слова
звучали будто заклинание. В ней поднималась сумасшедшая, дикая надежда на то, что, если произнести их много-много раз, они смогут изменить неизбежное и воплотить в жизнь невозможное.
— Я не спал, не ел, только работал, — сказал ей резчик. — Я вырезал. И вырезал нечто особенное. — Он улыбнулся во все зубы, с черной каймой, как будто он грыз древесный уголь. — Всем, кто видел, очень нравится. Остались последние образцы.
Он пошарил в корзине и извлек на свет один из них. То была гемма, выполненная вполне в традиционном стиле, вот только надпись на ней гласила «Рейнор-Лодж», а под ней были вырезаны два профиля. Резчик и впрямь постарался