«Дело Фершо» стр. 179
был уже не тот молодой человек, который стучался в дом на улице Канонисс. Его по-прежнему худощавая фигура приобрела что-то значительное. Но черты лица, вместо того чтобы стать жестче, смягчились. Не производил ли он прежде впечатления озлобленного существа из-за постоянного недоедания? Маленькие прыщики на его ставшем более гладким, покрытым ровным загаром лице пропали вовсе. Чувствовалось, что он заботится о своей внешности, но не как Врондас, который всегда выглядел только что побывавшим в парной бане и у парикмахера и смахивал на левантинца или еврея, хотя, всячески это отрицал.
Словом, если Мишель не был своим в кружке Жефа, то исключительно потому, что сам не хотел этого. Однако сейчас, после того как он приложил столько сил, чтобы обрести их дружбу и доверие, это казалось очень странным. И тем не менее все было именно так: он действительно к этому не очень стремился, он был из другого теста; что-то в нем упорно противилось полному слиянию с этими людьми.
С этой точки зрения нельзя было не признать правоты Фершо. Тот сразу понял, что Мишель чувствовал себя среди них не в своей тарелке. Чтобы сохранить свое преимущество, старику следовало избегать сарказмов, которые лишь подстегивали Мишеля и ожесточали его против хозяина.
Почему Фершо так привязался к Мишелю? Не потому ли, что с первого дня ощутил в нем почти такую же силу, которая двигала им самим в дни его молодости?
Это чувство лежало в основе всего. Затем к нему прибавились более смутные чувства. Скажем, когда Фершо пришел к Мишелю в его комнату у г-жи Снук, он испытывал страх — страх потерять те отношения, к которым уже привык, страх оказаться в старости далеко от родины, снова остаться в полном одиночестве.
Все было именно так, и когда их взгляды встретились, они поняли друг друга. Фершо покраснел — он уже чувствовал свое унижение, соглашался на него, даруя это своему спутнику в знак уважения.
Да, Мишель уехал с ним. Но ни Жеф, ни Врондас, ни оба сводника, игравших в карты, никогда не поняли бы его, если бы он признался, что уехал исключительно по тому, что уже тогда знал, что отныне станет хозяином положения, и в то же время из жалости к Дьедонне Фершо.
Первоначальное восхищение его угасло. Он больше не видел ни «человека из Убанги», ни финансиста, владевшего миллиардом, заставлявшего дрожать банки и правительства. Теперь он имел возможность с утра до ночи видеть просто старика со всеми его недостатками.
В какую ярость наверное, приходил Фершо, когда-то потешавшийся над всем миром, сознавая, что именно в таком свете предстает перед каким-то мальчишкой!
В первое время он пытался приобщить молодого человека к своей философии, стараясь объяснить суть своего презрения к людям.
— Я мог бы…
Он еще был полон сил. Его еще не одолели. Он мог бы, если бы захотел…
— Но я предпочитаю…
Разве он не пожил достаточно и не все уже пережил?
Теперь ему больше по душе было одиночество, и, хотя он не подчеркивал, но это само собой предполагалось — одиночество вдвоем.
— Позднее вы поймете, Мишель…
Мишель же был убежден, что уже все понял, поэтому-то он и испытывал к старику такое презрение. Но разве не все старики