«Дело Фершо» стр. 247
Он топтался на месте и, как ребенок, почти дрожал от нетерпения.
При этом невыносимы становились малейшие детали нынешней жизни — обстановка этой комнаты, синее вечернее шелковое платье на стуле рядом с серебряными туфлями, почти профессиональные жесты Рене, мазавшей губы жирной помадой, вытянув их в гримасе перед зеркалом.
Разве он колебался, жертвуя Линой? А ведь это была жертва. Пусть никто не верит, но все было именно так.
Мишель принужден был следовать своим путем подобно тому, как Фершо шел своим. К этой мысли его привел Фершо, когда рассказал историю о трех неграх, которых ему пришлось убить, потому что это было необходимо, потому что это был его долг.
Он не станет мелким сводником, как Фред или Жюльен. Как не станет и Ником Врондасом: если однажды разбогатеет, найдет себе другое занятие. Он не станет играть в покер в кафе Жефа или покрикивать на продавщиц в магазине. Никогда не станет похожим и на Профессора.
— Вот дерьмо! — проворчал Жеф, думая о судьбе такого человека, как Фершо.
Он же, Мишель, никогда не смирится с его поражением. Все его существо восставало не только против скольжения вниз, но и против застоя.
Да, он мог пожить какое-то время в доме в дюнах, потом в особняке на улице Канонисс, затем в
маленькой таверне г-жи Снук. Мог целыми днями играть в белот с Фершо и Линой. Но вечно так не могло продолжаться.
Вот именно! Мысли его стали проясняться. Стало быть, его контакт с вещами, с людьми мог продолжаться лишь столько времени, сколько нужно было, чтобы из них выкачать всю их суть.
А когда нечего было взять, приходилось идти дальше.
У Фершо ему больше нечего было взять. Тот был физически, морально опустошен, обречен на диктовку мемуаров, чтобы покрасоваться перед самим собой и Мишелем.
Все вокруг давило на него. Он думал найти у Рене в отеле Жефа убежище. Но все уже было им осмотрено и сделано тем быстрее, что приняли его совсем не так, как он рассчитывал.
Он был чужим здесь и там, в Кане и Дюнкерке.
Чужими были и Лина, и мать, и Рене.
Запах кухни, поднимавшийся по лестнице и проникавший в комнату, напомнил ему детство, даже скорее юность, когда жизнь в семье родителей вечно заставляла его ощетиниваться — таким убожеством, вызывавшим настоящую ненависть, веяло от нее.
Они спустятся вместе, увидят знакомые лица, руки, протянутые для пожатия, столики со скатертями в клетку, жирного негра, который будет их обслуживать, и еду, похожую на марсельскую, — ее трудно переварить.
— Странный ты парень! — произнесла Рене, словно прочитав его мысли, пока он, разлегшись на кровати, курил сигарету.
Он усмехнулся.
Да, странный. Однако совсем в другом смысле этого слова. В этом они скоро убедятся.
Вздохнув, он поднялся, отодвинул жалюзи, чтобы выбросить окурок через окно.
Обернувшись, Мишель увидел, что Рене готова. Ее улыбка, словно одобряя его, была, несмотря ни на что, немного застенчивой — ведь с ним никогда нельзя быть ни в чем уверенной.
Она напомнила ему Лину, хотя была совсем на нее не похожа. Что стало с Линой? Она сделала все, что могла.
Рене тоже делала то, что могла. Наверное, им обеим было трудно сделать что-то большее.
Мишелю стало