Дни стужи стр. 101
на них напасть или сделать еще что-то… такое. Но почему-то чувствовала дикий страх, как только они открывали дверь.
Один раз пришел совсем страшный человек, увидев которого она закричала и зарылась в папину жилетку.
У этого человека не было лица. Вместо него плавали ужасные змеящиеся тени. Они окружали всю его фигуру, двигались вместе с ним, и из густых теней выступала то нога, то рука с гибкими длинными пальцами, то глаз и кусок щеки.
Он говорил с папой, из теней проступали тонкие, очень красные губы, Маришка слышала слова «окончательный лодочник», «жонглер», папа что-то говорил в ответ про какие-то «старшие сущности», красные губы тенями шептали: «Инициаторы давно здесь… Ты бессилен, наблюдающий».
Это было настолько жутко, что она не выдержала, заплакала и убежала в сон. Папа сначала позволял ей спать, а потом испугался и начал тормошить. Маришка проснулась, увидела, что мама так и лежит отвернувшись к стене, и заплакала еще сильнее.
Но потом стало еще хуже.
Она услышала шепот стен. Поначалу он был едва слышным, и Маришка просто зажимала ушки, ложилась рядом с мамой, и тогда шепот проходил. Но он делался все громче и становился горячим, как бывает, когда сильно болеешь, когда мама говорит, что лоб у тебя будто печка, и все вокруг лихорадочно яркое, от этого болят глаза, хочется спать, но не получается, и хочется вертеться, бежать, дрыгать ногами. И все это не проходит, пока мама не кладет на лоб холодную тряпицу, а потом губы чувствуют прохладную серебряную ложечку и на язык льется тягучее и сладкое.
Но никто не клал на лоб холодное полотенце. Мамина спина была каменно-равнодушной, мама ушла мыслями куда-то далеко, откуда Маришка совсем не могла ее дозваться, и это было так плохо, так плохо… И не было волшебной серебряной ложки со вкусной тянучкой.
Чуть легче становилось, когда она забиралась на колени к папе и он крепко обнимал ее, словно заворачивал в светящееся одеяло, тогда голоса стихали и проходила щекотка, от которой свербело в носу.
Но с каждым разом одеяло света становилось все тоньше и голоса пробивались сквозь него все легче.
А папино лицо заострялось, нос теперь напоминал клюв нахохлившейся птицы, торчал из бороды, и папа стал очень смешным, старым и неприятно жалким.
Маришка пробовала прогнать эту брезгливую жалость, не понимала, что это такое, – наверное, так на нее влияли знаки на стенах, которые теперь светились ночами, и девочка чувствовала, как наполняет ее этот свет.
Он был плохим и злым.
Но это был хоть какой-то свет. А живые тени, которые наполняли камеру, после
того как приходил человек, говоривший папе злые слова, пугали еще сильнее, и она поневоле тянулась к этому свету.
И забывала о голосах, которые становились всё дружелюбнее.
Маришка стала спокойнее, но это спокойствие пугало отца, а спина мамы напрягалась, когда дочка подходила и гладила ее между лопаток.
Подходила она все реже.
Теперь она сидела, скрестив ноги, посреди комнаты и смотрела на светящиеся знаки.
Порой наклоняла голову к левому плечу, прислушивалась к чему-то и улыбалась открытой доброй улыбкой, какой умеют улыбаться только маленькие счастливые дети.
От этого Столяров плакал.
* * *Стеклянный дед гостей не видел. Он лежал на своей койке.