Дорогой отцов стр. 116
— Отвоевался. Это он от меня на тебя пошел. Ну и напоролся. — Боец снял с убитого автомат, осмотрел его. — Себе возьмешь или мне отдашь?
— Возьмите.
— Счастье твое, что автомат разряжен.
Лена вяло поднялась, подумала.
— Вы командира Сергея Дубкова знаете? — спросила она.
— Дубкова? — переспросил сержант. — Дубкова знаю. Ты кто ему — сестра или, как бы сказать, вроде нареченной? Ты к нему сейчас не ходи. Не найдешь ты его.
— Где он?
— Даже и не могу тебе сказать. Был там, а сейчас нет. Кажется, на поселок его унесли.
Лена шагнула к солдату.
— Убит?
Боец улыбнулся.
— Нет, что ты, — сказал он успокаивающе. — Разве его можно убить? Нет, ранен он.
Лена нашла Сергея у землянки, которую он покинул полчаса тому назад. Он лежал на плащ-палатке с закрытыми глазами. Сквозь повязки из груди обильно сочилась кровь. Лена схватилась руками за голову и, ничего не соображая, окаменевшим взглядом уставилась на Сергея. Потом она дико вскрикнула и упала.
XIVВражеские батареи рушили сгоревшие здания, дырявили стены, рвали сталь. Но линия фронта замерла под стенами тракторного, и враг, свирепея, все больше кидал на рабочий поселок огня и металла. И сучья тополей и акация, треща, падали на землю. Земля, словно в лесной трущобе, была завалена хворостом. Всюду торчали расщепленные стволы деревьев. Ковыряли мины бетонный забор тракторного, но за стеной люди, недосыпая и недоедая, возвращали к жизни покалеченные танки, орудия, подбитые тягачи.
Иван Егорыч уже двое суток не спал — работой хотел заглушить свою тоску. Он с нетерпением ждал возвращения Лены. Его друг Митрич, видя, как волнуется Егорыч, старался успокоить его.
— Чего ты волнуешься? — говорил он. — Придет твоя Лена. Придет.
— Не в том дело, Митрич, — уходил он в сторону от больного места. — Рана что-то мозжит.
— Оттого и мозжит, что внутре скрипит. А ты всхрапни часок, и все заглохнет. Может быть, руку твою перевязать? Давай посмотрю. Я ведь в германскую санитаром служил. И чем только не приходилось заниматься? Да ты приляг. Был я и маляром, и плотником, золотым бабьим угодником, и холодным кузнецом. А теперь вот второй десяток доходит, как с машинами дружбу веду. А еще скажу тебе, был я гармонистом. Не веришь? Душа у меня была веселая, а гармонь дух захватывала. Не долго думая, решил я обзавестись веселой игрушкой. А деньжонок-то не было. Что делать? Я — бац корову побоку— и на базар. Чуешь? Жена, покойница, была такого же веселого нраву. Одним словом, характерами спелись. Гармонь, значит, в мешок— и домой. Соседи с улыбочкой стали жену подковыривать. Дескать, пилит муженек-то, поскрипывает. Ладно, молчу, а линию свою веду. Вижу, жена украдкой нет-нет да и улыбнется. Я смелее начинаю бегать по ладам и мехи развожу шире масленицы. Идет дело. Смеюсь и радуюсь. А с рождества, друг мой, из хаты вышел я на люди. И с той поры редко дома ночевал.
У этого — крестины, у другого — именины, у третьего— свадьба. Сначала нравилось. Как же: в передний угол сажают. А которая бабенка возьмет да и ущипнет тайком. Жена обижаться, ревновать и требовать, чтобы я с гармонью распростился. Тогда мы решили по свадьбам ходить на пару. Скоро жене и это приелось. Начались у нас раздоры. Не успеем мир заключить, как