Дорогой отцов стр. 122
руках, — хитровато хихикнул он. — Шепну коменданту, и все уладим. У нас с ним… одним словом… При каком ты деле, барышня, находилась?
— Вы ко мне обращаетесь? — спросила Лена. — Меня зовут Антониной Ивановной, Сидор Петрович. Я — студентка, учусь на врача. А вы чем занимаетесь?
— То исть как это? — точно воробей от пыли, отряхнулся староста. — Степанида, что она гутарит?
— Полно тебе, Сидор Петрович. Говори, зачем пришел?
— А ты сама не знаешь, зачем я пришел? Порядок блюду. На то я и староста. На то и поставлен. Иду и слышу разговор в хате.
— Может, выпьешь стаканчик?
— Не откажусь. А порядок знай: без дозволения коменданта ночевать посторонним в поселке запрещено. Это всем известно.
— Она не посторонняя, — возразила Степанида. — Она моя племянница.
Степанида вышла во двор. Там из-под кучи бурьяна достала бутылку с водкой, которую берегла для деда.
— Закуски у меня никакой. Не обессудь. Было да сплыло.
Староста вскинул маленькую ястребиную голову.
— Это как понять? — строго спросил он.
— Да будет тебе петушиться.
Староста медленно, глоток за глотком, вылил стакан водки. Крякнул и, поднявшись с лавки, строго посмотрел на хозяйку.
— Ты у меня язык прикусишь, Степанида. И ты, и ты, — пригрозил староста девушке.
Лена возмутилась:
— Вы невежа, Сидор Петрович. Не умеете себя вести.
Староста взбеленился:
— К коменданту! Сей секунд!
Лена надела пальто, шляпу, кожаные перчатки.
— Идемте, — Сказала она сердито. — Вы думаете, я боюсь коменданта? Это вам он страшен, а я ни в чем перед немецким командованием не провинилась. — Лена грубовато взяла старосту под локоть и энергично вывела его из хаты. — Где комендатура? — все так же сердито говорила она.
Староста вел себя заносчиво, будто выше его и начальника нет, но по мере того, как отдалялись от хаты Степаниды, он снижал тон, угрозы становились мягче.
— Вот увидишь, что из этого получится, — совсем тихо говорил староста. — Ишь, какая прыткая. Я, дескать, не очень-то… У него по-другому заговоришь. Да, да. У него язык прикусишь. — Он остановился. Глубоко вздохнул. — Сердце… одышка, — пожаловался староста — Ладно, девка, — перешел он на полушепот, — сочтемся завтра, а сейчас ночь. Ночью комендант не любит…
— Утром я могу уехать, а вы тут скажете, что у тетушки партизанка ночевала. Вам ничего не стоит оклеветать человека.
— Не пойду я.
— А я вас силой…
К коменданту вошли с шумом. В комнате стоял часовой с автоматом.
— Гутен абенд! — поздоровалась Лена.
Часовой подозрительно посмотрел на девушку. Из соседней комнаты вышел офицер с невеселым лицом. Он что-то сказал часовому, тот отступил в сторону.
— Здравствуйте, господин офицер, — с достоинством произнесла Лена. — Я к вам с жалобой.
Офицер долго
смотрел на девушку. Он искал в ее взгляде хитрости, лукавства, прямого обмана. Ничего подобного в ее смелых глазах он не приметил. Комендант на плохом русском языке спросил старосту, что это все значит. Староста, маленький, щупленький, согнувшись перед комендантом, заискивающе ответил:
— Это, господин комендант, племянница Степаниды. Родственница. Здешняя, значит. Хата в том конце. Усадьбой в степь.
Комендант протестующе замахал рукой. Староста подобострастно уставился на коменданта.
— Здесь живет, — пояснил он.
Комендант повернулся к девушке:
— Дафай дохумент.
Лена неторопливо достала из кармана пальто студенческое удостоверение, Комендант брезгливо взял его. Лена прищурила глаза. Это была лебедевская привычка прищуривать глаза в минуты раздумья. Комендант развернул