Дорогой отцов стр. 124
случае арестовывают и отправляют. Вы, кажется, намерены применить силу?
— Найн. Нихт. Нет.
— В таком случае позвольте мне подумать, посоветоваться с тетушкой. — Лена встала, стройная, с открытым взглядом карих глаз. Она застегнула пуговицу на пальто, поправила шляпу и как бы между прочим сказала: — Староста злой, назойливый. Я прошу вас…
— Штарост не смейт обишать. Я прикажу.
— Господин комендант, выдайте мне разрешение на право жительства в поселке.
— Другой день. Другой день.
Лена вышла от коменданта гордой и независимой походкой, но никто, кроме нее, не мог знать, чего стоило ей это видимое спокойствие. За порогом комендантского дома Лена почувствовала себя бесконечно слабой, ее била
мелкая, изнуряющая дрожь, какой еще до сих пор не испытывала. Все еще не веря, что опасность миновала, она прислушивалась к малейшим шорохам позади себя; ей все думалось, что по ее следам по приказу коменданта кто-то должен пойти и последить за ней. И она, подойдя к хате Степаниды, долго стояла в тени плетешка, решив скрыться в степи, если бы за ней пришли от коменданта.
На другой день Лена получила разрешение на жительство в поселке, получила и записку к военным комендантам Калача и Нижнего Чира с просьбой оказывать студентке Сухоруковой возможную помощь и содействие в выполнении порученного ей дела. А поручение состояло в том, что Лена, вместо поездки в Германию, «согласилась» разыскать студенток-медичек и уговорить их поступить на работу в немецкие госпитали.
В ту же ночь Лена со Степанидой отправились в степь. Они на тележке повезли чабану хлеб, картошку, тыкву. Степанида шла в степь как на праздник. Ей хотелось отдохнуть от беспрерывных сигналов чужих грузовиков. Чабан не раз уговаривал Степаниду переехать к нему в степь, но жена, опасаясь «разору» в доме, день ото дня откладывала переселение.
Не переехала к нему и тогда, когда гитлеровцы переловили у нее всех кур. Степанида, поплакав, пошла тогда к своему деду со своими горем. Дед Фрол на слезы жены не отозвался. Он только свернул цигарку из крепкого самосада и долго дымил, время от времени покряхтывая сердито. Степанида, обиженная таким безразличием к ее горю, упрекнула Фрола за его равнодушие. Тогда Фрол, зло затоптав цигарку, буркнул:
— Куры что — овец слопали.
Степанида кинулась в плетневый закуточек— там было пусто. Заплакала, запричитала. Два дня жила у деда, строгая, молчаливая, постаревшая. Часами сидела у хатки, глядела в степь. Дед больше лежал в избушке, курил и о чем-то думал. Выйдет на часок на воздух, обойдет кошару, повздыхает и опять поплетется в хату, на свою лежанку.
Степанида с Леной шли молча. Дорога была глухая, заброшенная. Ночь стояла темная, прохладная. Идти было хорошо, дышалось легко. Тележка, смазанная автолом, катилась бесшумно. В далеком небе поблескивали неяркие звезды.
— Ну вот, — Степанида вздохнула, — здесь уж можно говорить. — Она остановилась, ощупала поклажу, перетянула веревки, и тележка покатилась дальше. — Дед обрадуется. Начнет бороду теребить — привычка такая. Борода у него до самых глаз. С виду — сурьезный, а душой — рубаха. — Помолчала, потом, повернувшись к девушке, полушепотом спросила — Доченька, ты посланная?
Лена встрепенулась. Она всем сердцем полюбила эту женщину и все же не могла говорить правду, понимая в то же время, что Степанида в неправду не поверит.
— Да, тетушка, посланная, — созналась Лена.