Дорогой отцов стр. 156
полусотней метров высился ничейный полуразрушенный каменный дом, куда можно было незаметно сносить грунт, вынутый из траншеи. Комиссар предложил назначить в команду хорошего политрука.
— Правильно, — согласился Флоринский. — А разве есть у нас плохие политруки, товарищ комиссар?
— Я оговорился, хотел сказать, лучшего политрука. И скажите, Иван Петрович, кто, на ваш взгляд, у нас в батальоне лучший политрук?
— Почему в батальоне? — с видимым удовольствием сказал Флоринский. — Не только в полку, но и во всей дивизии не найдется другого такого политрука, как наш Александр Григорьевич. Вы его имеете в виду?
Лебедев поспешно спросил:
— Солодков?
— Вы с ним уже познакомились?
— Не один бой провели вместе, — ответил Лебедев и широким шагом вышел из землянки. Ему хотелось сейчас же пойти в первую роту и с мальчишеским озорством напасть на Александра Григорьевича. Сколько раз Лебедев собирался черкнуть Солодкову из госпиталя, но, не зная достоверно, в какую именно часть угодил сталевар, Лебедев не смог обменяться дружескими треугольничками. «Как же все-таки я с ним до сих пор не встретился?» — недоумевал он, пробираясь в первую роту. Командир роты доложил о состоянии подразделения. Лебедев, слушая ротного, не мог скрыть своего безразличия к докладу, а освободившись от служебной формальности, он с нетерпением спросил:
— Солодкова ищу. Где он?
— Его нет, товарищ комбат. Его вызвал комиссар
полка. Что прикажете передать?
— Как только вернется, пусть ко мне бежит.
IVСолодков, увидев Лебедева, весь засиял. Его добродушное лицо с полусмытыми рябинами враз расплылось в широкой улыбке.
— Григорий Иванович, — кинулся он к Лебедеву. — Гриша! А я ведь не придавал значения появлению нового комбата со знакомой мне фамилией. Мало ли у нас Лебедевых, Гусевых, Уткиных? Откуда ты к нам?
— По протекции Чуянова, Александр Григорьевич. Это он пристроил меня сюда.
— Что же это мы встретились не по русскому обычаю? — Солодков, точно медведь, облапил Лебедева, потискал своими жилистыми ручищами.
— Не усох. Нет, не усох, — весело посмеиваясь, говорил Солодков.
Лебедев с Солодковым вышли по траншее на берег Волги, присели на вольном воздухе и долго беседовали о делах, далеких от войны. Григорий удивлялся тому, как мало изменился сталевар. Александр Григорьевич, как и в мирное время, на все смотрел с природным оптимизмом. «Такому легко жить в любом вихре жизни, — думал Лебедев. — Такого не собьет с пути никакая буря. У таких вера во все доброе так же естественна и необходима, как естественно и необходимо дыхание».
Когда Солодков с жадностью и неистребимым интересом расспросил Лебедева о том, что он видел в тылу, с кем встречался, чего наслушался, тогда и он распахнул свою душу перед Григорием, раскрыл все свои тайные помыслы.
— Тоскую, Григорий Иванович. Тоскую по гражданке. И зачем я только остался здесь? — махнул рукой, сердито кашлянул и снова заговорил с жаром: — Не могу забыть мартена. Всегда печь стоит перед глазами. Гоню, ругаю, злюсь, и никакого с ней сладу — стоит и лыбится. Честное слово не вру. В драке, в бою забываюсь, а как только остынешь от схватки, так печь опять рядом с тобой, — повернул голову в сторону заводов и долго молчал, будто прислушивался и ждал, не загудит ли родной завод. — Ночью еще терпимо, а как чуть проглянет день, так и кручу башкой, ищу в небе заводские дымы, угадываю