Дорогой отцов стр. 78
ждал, чем все это кончится. Танк круто повернул от окопа, пошел в прибалочную отрожину, где скрылся.
К сержанту прибежал связной от Лебедева.
— Командир приказал, — задыхаясь, говорил боец, — уничтожить вражеский десант.
— Какой десант? — удивился Кочетов.
— С танков ссадили. Командир приказал немедленно…
— Есть немедленно!
Вот в такие-то минуты и преображался Кочетов. Он как будто самой природой создан для таких горячих дел. Этим он изумлял дядю Мишу, который в боевом кипении переставал быть самим собой, становясь частицей самого Кочетова.
Дядя Миша «ел» сержанта глазами и четко исполнял его приказания. «Есть, Степа… есть», — отвечал он на приказания сержанта. Спустя две-три минуты пулемет уже стучал с запасной позиции.
Танковый десант под пулеметным огнем плотно прижался к земле. «Этим гитлеровцам не подняться живыми», — подумал Кочетов. И вдруг пулемет вышел из строя.
— Дядя Миша, в пулемете задержка, — откидывая замок, невозмутимо проговорил Кочетов.
Дядя Миша порядком струхнул.
— Немцы близко, Степа, — промолвил он дрогнувшим голосом.
— Вот и хорошо, что близко. Не промахнемся. Я живой рукой. Поднимутся — не торопись. Подпускай поближе — и гранатой… гранатой их…
Гитлеровцы лежали долго. Потом вскочили и побежали. И вдруг в нерешительности остановились. Их, видимо, озадачило молчание пулемета. Но вот раздался окрик офицера, и фашисты кинулись вперед. Чья-то меткая пуля, выпущенная из окопа, сразила офицера. Враги опять залегли в сухой, выжаренный бурьян.
— Что там? — спросил Кочетов дядю Мишу.
— Отдыхают, — еле слышно сказал дядя Миша. — Ты, Степа, поторопись. Неловко дело-то складывается.
— Далеко они?
— Ближе некуда, — с тяжелым вздохом промолвил дядя Миша. — Поднимаются. Бегут!
— В отступ драпанули?
— Ну и камень ты… до шуток ли, Степа?.. Бегут… на нас бегут!
— Ближе подпускай, ближе!.. Бросай!
Дядя Миша развернулся и со злостью кинул гранату.
— Скоро ли ты? — обливаясь потом, спросил он Кочетова.
— У тебя разве дела нет?
Дядя Миша метнул в гитлеровцев вторую гранату, а потом, согнувшись, опустился на дно окопа.
— Чего ты? — встревожился сержант.
— Руку отбили, подлецы. Левую.
— Слава богу, что не правую. Потерпи немного. Как успокоим завоевателей, так сам снесу тебя в полевой госпиталь.
— Это зачем? — дядя Миша со стоном и проклятиями бросил последнюю гранату и от боли заскрипел зубами.
— Спасибо, дружок. Спасибо, дядя Миша, — развеселился сержант и заработал пулеметом. — Вот так… вот так! Дядя Миша, залегли вояки-то, залегли!.. Дураки. Они думали, что я с ними шучу. Закуривай, Степан Федорович. Эти, которые живые, до ночи пролежат.
…Ночью все полки дивизии по единому приказу перешли в атаку.
— За Родину! За Ста-лин-град! — кричал Лебедев. — Вперед, товарищи!
Атака была стремительной. Страшен русский солдат любому врагу. Страшен, когда он, не щадя себя, выходит на кровавую сечу за правое дело, страшен храбростью, стойкостью, смертным боем.
— Товарищ лейтенант, не зарывайтесь! — беспокоился Уралец.
Но разве Лебедев может не быть самим собой? Теперь уже трудно сказать как это все случилось. Он задержался возле раненого командира взвода и не успел еще оказать ему помощь, как заметил бегущего на него здоровенного гитлеровца. Лебедев схватил лежавшую возле комвзвода трехлинейку и коротким ударом свалил врага. Но в ту же минуту на него наскочили два других гитлеровца. Одного он успел заколоть, но второй уцепился за винтовку. Лебедев схватил гитлеровца в охапку, но у самого подвернулась нога, и он упал.
Свои уже продвинулись