Джоанна Аларика стр. 168
не полагалось, иначе пожелание теряло силу.
Дежурство на этот раз оказалось тяжелее обычного; к утру, несмотря на принятую тайком таблетку бензедрина, Джоанна чувствовала себя на грани обморока. После окончания перевязок и уборки операционной она взяла кучу грязных бинтов и отправилась в прачечную. Стирка заняла еще около часа; покончив и с этим делом, Джоанна положила бинты в автоклав, пустила пар и, взглянув на часы, опустилась на табуретку, откинувшись к стене и устало закрыв глаза.
Тотчас же перед ней встало лицо Мигеля — такое, каким она видела его вчера: небритое, темное от грязи и усталости, кажущееся еще более худым от съехавшей набок большой, не по росту каски.
…Когда она на попутном джипе добралась до полуразрушенного бомбами отеля, где помещался штаб, ей сказали, что взвод сублейтенанта Асеведо находится «в деле»; адъютант, сообщивший ей это, добавил, что речь идет о контратаке, предпринятой против недавно захваченного инсургентами поселка, и что с минуты на минуту можно ожидать известий о благополучном завершении операции. Он предложил ей подкрепиться кофе и подождать с полчаса. Джоанна сидела в пустой комнатке с обвалившейся штукатуркой и прислушивалась то к лихорадочному биению собственного сердца, то к телефонным гудкам и разговорам за дверью. Прошел час, потом еще один, потом она задремала и проснулась от голоса Мигеля. Открыв глаза, она не сразу сообразила, Мигель ли это или один из тех солдат, грязных, оборванных и небритых, которых она видела «а рисунках известного нью-йоркского художника, иллюстрировавшего сборник фронтовых очерков Флетчера Пратта…
Тонкий свист пробивающейся струйки пара от «влек Джоанну от воспоминаний. Обернув руку полой халата, она изо всех сил подвинтила зажимы, постучала по стеклу манометра и снова опустилась на табурет.
…Они поговорили совсем немного — минут десять-пятнадцать, не больше. Потом Джоанна вспомнила о своем пропуске, забытом на столе у адъютанта, и вышла, чтобы его взять, а когда вернулась, Мигель уже спал, положив голову на стол. Она разбудила его, заставила перейти на койку; он прилег, свесив на пол ноги в облепленных грязью башмаках, виновато пробормотал: «Я только полежу несколько минут, малыш… Откровенно сказать, чертовски устал…»— и тотчас же опять уснул. Она придвинула складной стул к изголовью и долго сидела, отгоняя от его лица пищащих в темноте москитов и молча глотая слезы. Потом начало светать. В пять часов за Мигелем прислали из штаба, Джоанна из алюминиевого котелка сливала ему на руки пахнувшую болотом воду. Умывшись, Мигель выкурил сигарету и, окончательно придя в себя, попросил Джоанну подождать и вышел из комнаты. Ординарец принес ей завтрак, но она не притронулась к еде, выпив только кружку кофе. Где-то недалеко — в той стороне, откуда вставало солнце, — размеренно били орудия, и после каждого выстрела вода в котелке на мгновение подергивалась рябью. Потом вернулся Мигель, и Джоанна по его глазам поняла: пора прощаться.
…В прачечную вошла сестра Агирре.
— Ты не спишь? — спросила она.
Джоанна бросила взгляд на часы.
— Нет, сестра Агирре, я жду, когда можно будет вынуть бинты.
— Послушай, эта женщина — с ожогами — умерла полчаса назад, тебе нужно пойти и занять как-то девочку… Она все кричит: «Мамита, мамита!» Постарайся, может, тебе это удастся. У меня ничего не получилось, я вообще не умею обращаться с детьми. Ступай, я