Единоличница стр. 16
буржуазный порыв совпал с недолгим периодом ужесточения партийного контроля, случившимся незадолго до перестройки. В рассуждении этого 88,6 квадратных метра на шести сотках против утверждённых 85,2 были расценены как недопустимое нарушение. По результатам проверки заместителю начальника войск по тылу Прибалтийского погранокруга полковнику Коханчику И.Л. вынесен был строгий партийный выговор, означавший, по сути дела, разгромный приговор служебной репутации. Оледенев от позора, он подал рапорт об увольнении, и золотая мечта Тамары Демьяновны, уже почти было воплощённая в пару поблёскивающих погон, помаячив у самого носа, растаяла в воздухе. В том же году генерал-майор Пуго Б.К., известный своей личной скромностью и старомодной партийной принципиальностью, избран был Первым секретарём ЦК КП Латвии.
Их золотая рыбка канула в море не сразу. Уже через месяц Илья Леонидович нашёл неплохую работу на рижском заводе “Компрессор” – крупном предприятии, выпускавшем холодильные агрегаты, довольно заметном даже в масштабах Союза, хотя не таком знаменитом, как, скажем, РАФ. Крепкое место в отделе снабжения – то есть практически по специальности. Коханчик был старый, опытный тыловик с хорошими связями, прирождённый переговорщик – в условиях позднесоветского дефицита подобная квалификация оказалась весьма полезной. Жизнь постепенно вошла в колею. Выговор через два года сняли.
Проработав шесть лет с небольшим, осенью 90-го он, успевший занять должность замначальника отдела, уволен был по сокращению штатов и после довольно долгих на этот раз поисков устроился сторожем-мойщиком на частную автостоянку, где через десять месяцев получил расчёт от нового собственника-латыша.
Последние два года до смертельного диагноза Илья Леонидович работал в отеле носильщиком. Никакого жалования его должность не предполагала, только двухразовое питание и чаевые. Не сказать, что без этой работы Коханчикам угрожала голодная смерть. Оба они с удовольствием работали на земле, подкармливаясь урожаем с участка, к тому же за ним сохранилась совсем неплохая по тем временам военная пенсия, сто с лишним долларов. Но, вероятно, он слишком свыкся с ролью заботливого мужа, потакавшего снисходительно прихотям жены, часто легкомысленным, а порой и вздорным, которых никогда не осуждал, и старая супружеская привычка была сильнее любых представлений о статусе и честолюбии. О переезде Илья Леонидович не помышлял, Москву никогда не любил, вернее, любил в ней бывать в те прежние времена, когда, по делам приезжая в Главное управление, брал полулюкс в “Пекине”, но жить хотел в Риге и больше нигде.
Своего нового положения он если и стеснялся втайне, то уж во всяком случае не склонен был никого в нём обвинять. Ни злобы, ни жалоб, только какая-то вновь обретённая замкнутость, отстранённость – что-то творилось у него внутри, чем он ни с кем не хотел делиться. Он начал пить понемногу, но, зная меру, как и во всём, успешно, как ему думалось, прятал от супруги свою новую надобность. Та втайне злилась – как будто он мог от неё что-то скрыть! – но, подчиняясь инстинкту, помалкивала, оберегая мужа в его простодушной иллюзии, не смея разоблачить его младенческое бессилие перед случившейся катастрофой, личной и исторической, поставившей под сомнение сделанный ими в молодости жизненный выбор.
Как и все в те годы, он жадно глотал периодику, и на него, как и в общем на старшее поколение Айкиной семьи, этот поток вновь открытой истории, хлынувшей из архивов, воздействовал много сильнее,