Библиотека

Фуку стр. 24

Размер шрифта
-
+
Тема

пионервожатого:

— Как сказал Короленко: «Человек создан для счастья, как птица для полёта». Но разве трусы, боящиеся наших советских врачей, могут летать? Таких трусов беспощадно заклеймил Горький: «Рождённый ползать летать не может». Трусость ужей не к лицу нам, продолжателям дела молодогвардейцев. Мы, пионеры седьмого класса «б» 254-й школы, единодушно осуждаем поведение нашего одноклассника Жени Евтушенко и думаем, что надо поставить вопрос о его дальнейшем пребывании в пионерской организации…

— Ну почему единодушно? Говори только за себя! — услышал я голос моего соратника по футбольным пустырям Лёхи Чиненкова по кличке Чина, но его выкрик потонул в общих аплодисментах.

— Постойте, постойте, ребята… — вставая, сказал неожиданно высоким, юношеским голосом Фадеев. Лицо его залил неестественно яркий, лихорадочный румянец. — Так ведь можно вместе с водой и ребёнка выплеснуть… А вы знаете, мне понравилось выступление Жени. Очень легко — бить себя в грудь и заявлять, что выдержишь все пытки. А вот Женя искренне признался, что боится шприцев. Я, например, тоже боюсь. А ну-ка, проявите смелость, поднимите руки все те, кто боится шприцев!

В зале засмеялись, и поднялся лес рук. Только рука Цупы не поднялась, но я-то знал, что во время прививки оспы за билет на матч «Динамо» — ЦДКА он подсунул вместо себя другого мальчишку под иглу медсестры.

— Не тот трус, кто высказывает сомнения в себе, а тот трус, кто их прячет. Смелость — это искренность, когда открыто говоришь и о чужих недостатках, и о своих… Но начинать надо всё-таки с самого себя, — сказал Фадеев почему-то с грустной улыбкой.

Зал, только что аплодировавший Цупе, теперь так же бурно зааплодировал писателю.

Величественная грудь представительницы гороно облегчённо вздохнула.

— Наш дорогой Александр Александрович дал нам всем пример здорового отношения к своим недостаткам, когда он учёл товарищескую критику и создал новый, гораздо лучший вариант «Молодой гвардии», — сказала она.

Фадеев снова ввинтил кончики пальцев в свои белоснежные виски…

Мой старший сын

                             ковёр мурыжит кедом.

Он мне, отцу,

                    и сам себе —

                                          неведом.

Кем будет он?

                         Каким?

                                  В шестнадцать лет

он сам —

                  ещё не найденный ответ.

Мой старший сын стоит на педсовете,

мой старший сын —

                                 мой самый трудный сын,

как все на свете

                              замкнутые дети, —

один.

Он тугодум,

                    хотя смертельно юн.

Есть у него проклятая привычка

молчать — и всё.

                             К нему прилипла кличка

«Молчун».

Но он в молчанье всё-таки ершист.

Он взял и не по-нашему постригся,

и на уроке

                  с грозным блеском «фикса»

учительница крикнула:

                                     «Фашист!»

Кто право дал такое

педагогу

бить ложную гражданскую тревогу

и неубийцу —

                     хоть он утопись! —

убить презренным именем убийц?!

О, если бы из гроба встал Ушинский,

он, может быть, её назвал фашисткой…

Но надо поспокойней, наконец.

Я здесь необъективен.

                                           Я отец.

Мой старший сын —

                                    он далеко не ангел.

Как я писал:

                    «застенчивый и наглый»,

стоит он,

                как побритый дикобраз,

на педсовет не поднимая глаз.

Молчун,

              ходящий в школьных Стеньках Разиных,

стоит он

               антологией немой

ошибок грамматических и нравственных,

а всё-таки не чей-нибудь,

                                             а мой.

Мне говорят с печалью на лице:

«Есть хобби у него

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.