Гарусный платок стр. 217
когда оба, уставшие, лежали, дыша друг другу в лицо, Лукахин попросил:
– Иди, Катков, домой. Иди. Не мешай. Обещаешь? Отпущу. Ты крепко сидишь, помни.
Некоторое время они порывались еще ударить друг друга или вырваться. Затем притихли на минуту.
– Обещаешь? – спросил Лукахин.
– Отпусти! – выругался Катков. – Да ну! Убери свои патлы!
Лукахин оттолкнул Каткова и сел, умывая лицо снегом и отряхивая его с рук.
– Гимнастерку, сволочь, в крови вывозил, – отпыхивался и бурчал Катков.
– Это цветы тебе от меня.
Они сидели еще минуту на снегу, отодвинувшись друг от друга, часто дыша, хватая снег и глотая его.
– А где она? – огляделся Лукахин.
– Верно. Где? – спохватился и Катков.
Поднявшись, они посовались между сосенок, но Кати и след простыл.
От парка строем шел караул. Разводящий на минуту остановился поглядел на лейтенантов и узнал своего, Каткова.
– Что с вами? Вас кто, лейтенант? Что же тут такое? – забеспокоился он.
– Ничего такого не случилось. Выполняй свое дело, сержант, – ответил Катков.
Они постояли еще немного, пока скрылся в ночи караул, и пошли друг за другом, прислушиваясь к фырканию машин, к ночному сдержанному говору в парке.
– У тебя есть спички? – буркнул, не глядя на Каткова, Лукахин.
– Спички скотине потребовались, – отгрызнулся Катков, гремя коробком. – Не куришь ведь?
– Надо прибраться. Осмотри меня, – глухим баском попросил Лукахин.
Они потратили несколько спичек, чтобы оглядеть лица, одежду, руки. У обоих гимнастерок не хватало пуговиц. Губы и нос Лукахина распухли. Лейтенанты поотмывали снегом пятна крови на одежде, поотряхнулись, пообдергались и пошли было в свою землянку. Но Катков резко повернулся и ушмыгнул в землянку Кубикова. «Спать не хочет в одной землянке», – подумал Лукахин. Не зажигая коптилки и прислушиваясь к храпу Ивкина, он разделся и лег. Завтра он поднимется раньше и к старшине Савенко уйдет, там пуговицы пришьет, завяжет тряпкой синяк и попросит стакан спирта.
Непьющий, он думал сейчас о спирте, потому что ожидал ночь дурную, сон бредовый, урывчатый, а, может, и вовсе не уснет, и утром, может, поправится стаканом, отчего смягчится скверное чувство от драки. Но что же, что же его не вовсе роняет, что его поддерживает? Да это, конечно, утешенное чувство ревности. Это новое, сильное, поднимающее мужское состояние, которое он сейчас открыл в себе, укрепило его. Он сходит утром к Савенко, это решено. Это будет через пять или шесть часов, и он может не спать, дьявол с ним и со сном. «А тот, ухарь-то, не захотел и спать в одной землянке», – подумалось вновь о Каткове, злорадно и мстительно. Нет у него синяков, но пуговиц тоже нет, хотя, хотя синяки тоже должны быть. Потом пришла и остановилась перед глазами Катя, и он почти явственно услышал шепот ее: «потом, потом, лейтенант», и в словах этих была надежда. Она жила в нем вместе с чувством ревности. Ну, хорошо, это все прояснится завтра после стакана спирта.
Заломило косицу. Лукахин приложил к ней ладонь и почуял сырость, кровь, конечно, и повернулся. На другом боку лежать стало легче, он наволок на голову гремучую жесткую плащ-палатку, надышал тепла и засопел ровно, длинно, успокоенно.
18Утром растряс его за плечи Ивкин и спросил:
– Где Катков?
Лукахин помычал сонно и отвернулся к стенке и спал еще полчаса, когда шумно распахнулась