Глубокий тыл стр. 629
расходившихся из красного уголка.
— Анна Степановна! — только и вымолвил этот большой человек. Он умоляюще глядел на нее и тискал ее руку в своих огромных пухлых ладонях. — Анна Степановна! — повторил он, все еще не находя слов. — Разрешите, я вам… все напишу? Я вам писать буду, я…
— Не нужно, Гордей Павлович, не надо, родной, не выйдет у нас с вами… переписки, — тихо ответила Анна, и глаза ее стали печальными. Она хотела что-то еще добавить, но рядом раздался резкий голос:
— Дочка, тебя люди ждут!
Незаметно подошедшая Варвара Алексеевна стояла рядом, строго смотря на Анну своими острыми черными глазами.
— Да, да… Прощайте, Гордей Павлович! — . И, вырвав из теплых ладоней руку, Анна побежала догонять работниц, стайкой ожидавших ее у выхода.
Еще раз побывала Анна на фабрике, когда сдавала дела Настасье Нефедовой — новому секретарю. Гордея Лужникова тоже избрали в бюро. Он был здесь. Иногда она ловила на себе взгляды механика, но делала вид, что ничего не замечает. В военной форме она была подтянута, деловита и даже суховата, и никто даже и не подозревал, чего все это ей стоит… Ивот теперь, проезжая утром на голенастом, похожем на кузнечика вездеходе мимо фабрики, Анна только вздыхала и, отводя взгляд, старалась думать о другом, о сегодняшнем…
Бои под Ржавой продолжались. Гитлеровская авиация частенько налетала теперь на Верхневолжск. Поэтому решено было поезд отправить без всякой помпезности. Ночью с заводских путей его перегнали на станцию, но не к пассажирскому вокзалу, а на грузовые пути.
Утром из начальства на проводы прибыли лишь секретарь горкома да Северьянов и еще конструктор поезда, делегация рабочих, строивших его, да родственники уезжающих, которых оказалось совсем немного. В последнюю минуту комиссару было особенно хлопотно. Как это всегда бывает в таких случаях, выяснилось, что одно недоделано, другое не привезли, третье забыли. В вагонах звучало: «Товарищ комиссар», «Где товарищ комиссар?», «Не видели товарища комиссара?», «Боже мой, да куда же
девался комиссар?»
Анна старалась поспеть туда и сюда, советовала, усовещивала, отчитывала, приказывала. Но при этом она все время косила в окна на своих стоявших отдельной группкой у ступенек штабного вагона. Отец в шевиотовом своем костюме, в галстуке-хомутке и старой, помятой шляпе. Мать в строгом шерстяном платье, с головой, по фабричным обычаям, повязанной пестрой косынкой. Лена и Вовка, притихшие, ошеломленные предстоящей разлукой, топтались подле стариков, а в сторонке стоял маленький плотный солдатик — Галина, в пилотке, в кирзовых сапогах с такими широкими голенищами, что, казалось, в любой из них она могла бы сунуть обе ноги. Чинная неподвижность всех этих любимых людей как-то особенно больно отзывалась в сердце Анны.
Но комиссарский глаз не упустил из поля зрения и других провожающих. Он приметил, что маленькая старушка плачет на плече хирургической сестры, что машинист и электрик как-то уж слишком оживленно жестикулируют, что начальник поезда одиноко стоит от всех в стороне, что главного врача провожает красивая, разодетая дама с букетом цветов, но что при этом оба они стоят, как чужие, и смотрят в разные стороны. Все это и многое другое успел заметить комиссарский глаз. Это были люди. Это были характеры. Это были судьбы. И отныне судьбы этих и еще многих других людей будут близки ей,