Голубое сало стр. 81
поляны,
По грудя во снег глубокий провалилась,
Ко деревьям, крепко спящим, приникала,
Запускала гной мой да в деревья.
В каждый ствол еловый,
В каждый ствол сосновый,
В каждый ствол осиновый
Да в каждый ствол дубовый.
Гной мой испростатный,
Гной мой перепрелый,
Гной мой забродивший
Да гной мой застарелый.
Зал пел, раскачиваясь. Но шесть тысяч голосов были не в силе заглушить голос народного Баяна:
И склонились надо мною три сестрицы,
И промолвили, мне в очи прямо глядя:
Как придет весна-красна, согреет землю,
Оживут-проснутся мертвые деревья,
Забуровят в них живительные соки,
Пораскроются их стиснутые почки,
Зашумят их молодые листья.
Ну а те деревья, в чьи стволища
Мы вонзили-запустили наши иглы,
Превратятся сразу в отроков прекрасных,
На тебя обличием похожих,
А характером – на содержанье шприцев.
Те, что от крови, – те будут полнокровны,
На работу да на удаль тороваты,
Те, что от мозгу, – те будут мозговиты,
Воровать, начальствовать сумеют,
Те, что от гною простатного родятся, –
Похотливы станут, аки вепри,
Заебут, перебрюхатят пол-России…
Тут я с силушкой да с мыслию собрался,
Приподнялся на локтях на полусгнивших
Да спросил сестриц спокоенно-молчащих:
Как же звать вас, милосердные сестрицы?
Черноглазая ответила: Я Вера.
Толстовата-рыжий волос: Я Надежда.
Ну а та, что так задумчива-прозрачна,
Отвечала кротко мне: Зовусь Любовью.
Пятой смолк и в изнеможении повалился навзничь в ванну.
Зал неистовствовал; все встали, овация сотрясала театр. На сцену полетели цветы.
– Пятой! Пятой! Пятой! – скандировала галерка.
Члены правительства тоже встали.
– Вот как надо петь, Клим! – толкнул локтем седобородый Маленков невысокого, задумчиво хлопающего Ворошилова.
– Наши песни сложнее, – улыбнулся Ворошилов; умное, тяжелой лепки лицо его с решительным подбородком, упрямыми губами и тончайшей полоской усов под горбатым носом казалось совершенно непроницаемым и равнодушным к народному ликованию; но в прищуренных глазах светилась неподдельная радость.
– Необходимо немедленно ехать к Сталину, – сказал Берия Молотову.
– Да, да. Конечно… – Молотов оглянулся. – Анастас, Клим, поехали к Сталину.
Каганович, Маленков и Булганин с готовностью посмотрели на Молотова.
– Товарищи, вас я прошу остаться. Концерт продолжается, нехорошо, если мы уедем все сразу.
– Дорогой, это до утра? – спросила жена Молотова.
– Вероятно, милая. – Он быстро поцеловал ей руку и тепло улыбнулся сидящей рядом супруге Берии – полноватой даме с невыразительным, но всегда приветливым лицом.
Четверо попрощались с оставшимися, оделись и вышли из ложи. Охрана, состоящая из младших офицеров госбезопасности, быстро двинулась следом, рассыпалась по пустому коридору.
– Слава богу, что без жертв, – на ходу перекрестился Молотов.
– У меня с утра было предчувствие, что что-то случится, – застегивал красивый белый плащ Берия. – Счастье, что в Большом театре широкие проходы.
– Екатерина Великая не экономила на кубатуре! – усмехнулся Молотов.
– Это камень в мой огород, Слава? А где теперь эта чертова глыба? – спросил Микоян, натягивая серые замшевые перчатки.
– В Кремле, – ответил Берия.
– Постой, разве Иосиф нынче не на “ближней”? – сощурился Ворошилов.
– Он в Кремле, Клим, – ответил Молотов.
Они вышли через служебный вход, сели в четыре черных бронированных “ЗИМа”. Следом и впереди тронулись “эмки” охраны. Машины осторожно миновали скопившуюся возле театра толпу, проехали по улице Карла Маркса до Манежной площади, повернули налево и въехали на Красную площадь.
Черное мартовское небо с едва различимой россыпью звезд тяжело нависало над подсвеченным прожекторами Кремлем. Красный флаг