Голубое сало стр. 88
в 1954-й кусок льда. Осознать это явление далекому от науки товарищу Сталину действительно непросто. Он же учился всего в двух университетах и не кончал Академию Генштаба, как товарищ Ворошилов.
– Что за абсурд, Иосиф? – поморщился Ворошилов.
– Все фармацевты мира говорят: “Что за абсурд, Иосиф?” И ты с ними?
В гостиной наступила полная тишина.
За дверью послышалось поскуливание собаки. Сисул впустил проснувшуюся и соскучившуюся по хозяину Антанту. Левретка стремительно внеслась в гостиную и с разбегу прыгнула Сталину на грудь.
– Ну, ну, я здесь, здесь… – подхватил Сталин собаку, отводя в сторону руку с сигарой. – Выспалась, моя красавица.
Собака восторженно лизала вождю лицо.
– Ступай в ванну, пописай. – Он приоткрыл дверь, ведущую на свою половину квартиры.
Собака юркнула в проход.
Сталин стряхнул пепел в китайскую вазу, повернулся к сидящим:
– Чего вы ждете, товарищи?
Сидящие переглянулись с угрюмо молчащим Ворошиловым.
– Кто занимается проблемой мягкого времени? – спросил Сталин.
– Ландау, Сахаров и Вернадский, – ответил Берия.
– Вот и вызови Ландау, Сахарова и Вернадского. Пусть они сделают заключение.
Берия подошел к телефону:
– Может, вызвать только Ландау и Сахарова?
– Почему?
– Вернадский пожилой, не совсем здоровый человек. Не хочется тревожить его ночью.
– Вызови двоих. – Сталин из окна посмотрел на стоящий во дворе грузовик. – И перевези эту штуку куда-нибудь. Кроме Кремля, другого места нет?
Надежда Аллилуева и Яков Сталин лежали на громоздкой двуспальной кровати красного дерева и курили. Необъятная восьмикомнатная квартира Якова была погружена в темноту. В сильно захламленной спальне на тумбочке горел синий ночник и стояло серебряное ведерко с бутылкой шампанского.
– У тебя в спальне почему-то всегда пахнет ванилью, – произнесла Надежда, разглядывая профиль Якова. – Почему?
– Это от пылесоса.
– Как?
– Явдоха каждый день пылесосит ковер. Я ей запретил что-либо трогать и убирать в моей квартире. Разрешил только полы мыть да пылесосить. Вот она и старается. А пылесос почему-то выпускает сладкий воздух.
– Надо же! А я думала, ты тут лежишь и целыми днями ешь пирожные.
– Я теперь практически не ем сладкого.
– Это почему же? – Она провела пальцем посередине его лба, носа и губ. – Ты и так худой как щепка.
– А это плохо?
– Мне нравится. Я люблю между ребер целовать. – Она стала медленно целовать его грудь, спускаясь к ребрам.
– Его ты тоже любишь между ребер целовать?
– Сейчас укушу, – пригрозила Надежда.
– Только не за яйца, – зевнул Яков и кинул папиросу в ведерко. Окурок зашипел во льду.
– Поеду-ка я в Венецию. – Яков повернулся к ней. – В Москве весной так погано.
– В Венеции сейчас не лучше. Поезжай лучше в Испанию. Там в середине марта все цветет. А мы с графом к тебе приедем.
– Я не люблю втроем, ты знаешь.
– Ну, я одна приеду.
– Не смеши. – Он потрогал свою распухшую щеку. – Connard de merde!
– Mon chat… tu es fatigué?
– Mais non, putain de merde… Васька стал решительно невыносим. Он пьянеет от одного бокала и ведет себя как свинья. Сегодня вообще… полез на меня с кулаками из-за какого-то мудака испанца. Мало ему Эренбурга. Все, зарекаюсь брать его в кабаки. – Яков перекрестился.
– Не зарекайся. – Надежда стянула простыню с бледно-синего от света ночника тела Якова, осторожно взяла в руку его член. – Родным по крови надо все прощать.
– Он полуродной. И полубезумный.
– Он