Hyle. Иллюзорное бытие в Испании стр. 35
видит ли другая, что её видят. Зрение беспредметно. Зрение – это восприятие воспринятого. Что можно воспринять, то не отпадает. Я не отпал. Мой глаз не отпал. Её глаз, глаз другого, не отпал.
Но я же знаю, что она другая, или она лишь другое, отпавшее от меня, которое я вижу как другое, потому что оно выглядывает из меня. Как что-то может заглянуть, если оно выглядывает. Этого не понять, не увидеть. Я не могу увидеть то, что другая просматривает.
Может, я её вижу, потому что она меня видит, или она меня видит, потому что я её вижу. Или мы оба видим Ничто. Или Ничто видит нас обоих. Может, это оно самое: мы оба видим, потому что мы Ничто. Иначе бы мы поранились. Хочет ли она меня поранить? Хочу ли я её поранить? Мы оба не хотим Ничего. Мы на это всего лишь посмотрели. Посмотреть – это тщета. Посмотреть ничего не стоит. Посмотреть стоит лишь одного мгновения. Это мгновение, когда Ничто становится Всем, потому что Всё не существует. Упразднение мгновения.
Столяр поставил в комнату три стула. В пространство высокой залы. Куски дерева разной длины, хорошо оструганные рубанком, столяр распилил на разные короткие части. Он подогнал их друг к другу в виде полой четырёхугольной коробки, снабдил их перекладинами, а одну сторону сформировал в виде спинки, потому что сделал ножки вдвое выше остальных. Деревянный скелет полого корпуса теперь воплощал идею стула, обретшую форму. Хорошую, добротную работу проделал столяр, он старался долго и неторопливо, и вот из Ничего сложилось пространство для функции. Чтобы стул действительно стал стулом, столяр велел сплести верёвку в виде кос, и когда это было исполнено, столяр отнёс остовы стульев к соседу-плетельщику. И тот искусно переплёл верёвки к середине уменьшающегося четырёхугольника срединной рамы. Когда всё осторожно и по порядку было изготовлено и закончено, завершённые эти три стула, укреплённые и утвердившиеся в себе, безупречно возвышались над полом мастерской.
Снова пришёл столяр, он осторожно отнёс эти три стула, вставленные друг в друга стопкой, в Кан Местре, в Бенимузе. Только придя, он поставил свои изделия, уже поодиночке, но тесной группой, в высоком просторе в центре белой sala. Столяр показал хорошую работу и теперь ушёл.
И вот они стоят, сколоченные из тёмно-коричневого дерева, с сиденьями, сплетёнными из пеньки: три стула.
В помещении высокой белой sala. Тесной группой, как будто их пространственную решётку никогда не разрушить. Как будто они несут охрану перед распахнутой входной дверью, как будто они замкнулись отторгающе по отношению к семи белым ступеням лестницы, ведущей наверх к комнатам.
О, какое ремесло, какая структура, какая устойчивость: три стула поставил столяр в пустое пространство высокой sala. Из дерева и верёвок. Функция обрела форму.
Р. Хаусман. Три стула. 1934
…так уж мы неисправимы, так неизменны мы, европейцы, приученные к привычным вещам, что дом, пространство, составленное из балок и камня, из цемента и извести, становится домом лишь тогда, когда троица стульев разрядит внутри него свою бытийную структуру. Пустая прежде sala лишь теперь заряжена настроением закрепить те места, где беспокойные ноги, тела, руки и ладони найдут себе место. В их структуре находят себе место запутанные жесты. Туда ли им, сюда ли, за