Hyle. Иллюзорное бытие в Испании стр. 36
голову, можно раскинуть конечности, можно вытянуться в струнку, можно отвалиться на спинку – место сидения есть точка успокоения, из которой ВСЁ ЭТО можно постичь надёжнее всего: сидит на стуле человек.
Три стула поставил в белой высокой sala, оставил здесь столяр. Три места назначены им навсегда: окружать стол, создавая центр для многих дел: есть, говорить, сводить счёты, строить планы, отдыхать. Три стула вокруг прямоугольника стола, клетка жизни Кана Местре, которая теперь лишь начинает разворачивать переплетение своих пространств для жилья. Только теперь видишь трубу для отвода газов над кухонной дверью, только теперь знаешь, что она здесь ни для чего иного, как проводить в небо невероятные запахи через темнолéсное балочное перекрытие. Знаешь, что входная дверь должна проливать весь свой свет в sala, чтобы всё ясное оставалось постоянно и полностью видимым, ибо отныне известно, что dormitorio защищают темнотой все тайны, которые никого не должны касаться, когда мужчина и женщина, живущие в доме… знаешь, что в пространстве с промежуточным полом, пространстве, которое делит sala горизонтально, может спать ещё один или одна. Что семь чистых ступеней лестницы у стены имеют смысл проводить вас туда, что в полутьме чулана по другую сторону двери было пристанище мула (поэтому каменный пол так и остался неровным)… понимаешь, что эти вытянутые в длину, тёмные покои не имеют другого доступа света, кроме полости горшка без дна, вделанного в потолок, ибо горшок больше не мог и не хотел иметь дела с кухней, теперь точно знаешь, что днём узкая дверь в толстой поперечной стене стояла открытой, должна была стоять, ей надо было открываться на лучисто-белую круглую нишу в кубической цистерне, глубокой шахте, наполненной водой редких дождей, даже углубление для стирки в каменной подставке у кухонной двери понимается теперь безошибочно в своём назначении.
Этим срединным местом и центральным пунктом, образованным тремя стульями и столом в глубокой коробке белой sala, вдруг чувствуешь себя структурированным, вставленным внутрь единичного места, которое только теперь для нас европейцев se’s casas, составляющий некоторое отграничение и заполняющий его: Кан Местре. Сознание длящегося пребывания…
Стол, прямоугольный стол. На нём: бутыль, раздувшаяся, зелёная, увитая светлой соломой. Арбуз, тугое тёмно-зелёное пузо, беззастенчиво показывает красную утробу. Поверх него, от мух, прозрачный купол из чёрной проволоки.
Стол, древесное четырёхногое. Прямоугольная спина, на четырёх ногах. А вокруг него три шезлонга, длинные кости животных, каждый есть гроб. Занавесьте их саваном, натянутым между косыми перекладинами. Тихо. Тишина.
Гал сидит на стуле, на четвёртом стуле, четырёхугольной виселице, приспособленной для сиденья при помощи плетёной травы esparto. Здесь место повешения Гала. Он осматривается в sala: белое, белёное, с голубоватыми тенями по углам. Тишина. Ара и Малышка спят, каждая в своей комнате. Он не слышит даже дуновения их дыхания. Гал всю половину дня провёл, глядя на слепяще белую cortina, которая время от времени покачивала своей подрубленной кромкой от лёгкого колебания воздуха. Дверной проём, этот большой прямоугольник, ведущий на волю.
Гал сидит, нагнувшись вперёд, подвешенный в тишине на тёмно-деревянном стуле. В cista, в sala, в Кане Местре.
Местре – это учитель или господин? Господин дома. Высоко вокруг него вздымается дом, обветшалые створки двери как щёки, мысли о которых влекут наружу, однако сетка перед занавесом запирает выход. Семь