И это называется будни стр. 462
Пять цехов в его ведении, хоть в одном что-нибудь да не так. Личное его присутствие требовалось далеко не всегда, но, следуя новому порядку, он тоже просиживал на заводе сверх всяких норм. И на рапортах ему попадало чаще, чем другим.
Не думая нисколько о престиже Рудаева, не считаясь с его самолюбием, Гребенщиков мог сказать без тени смущения в голосе:
— Пора, наконец, приниматься за дело всерьез. (Будто тот все еще только раскачивался.)
Или:
— С этим хаосом надо кончать! (Хаоса, между прочим, в его цехах никогда не было.)
Или:
— Я на ваше место найду десяток способных людей! (А Рудаев, получалось, относится к числу неспособных.)
Добрался Гребенщиков и до Лагутиной. Не сразу. Несколько месяцев не трогал ее — руки не доходили. Но в конце концов все же выбрал время и появился в ее келье собственной персоной, чтобы не приглашать к себе со всеми бумагами.
— Зашел из опасения, как бы вы не обиделись, — стал пояснять он с иезуитской улыбочкой. — Бывший директор интересовался вашими успехами, и мне не пристало отставать от него. Стараюсь придерживаться традиции преемственности.
Вступление было маловдохновляющим, и Лагутина неохотно принялась показывать документы, записи, фотографии. И пояснения ее поначалу были предельно лаконичными. Но, видя, с каким вниманием Гребенщиков просматривал материал, поверила в то, что он пожаловал без всякой предвзятости, и оживилась.
Однако Гребенщиков разрушил ее иллюзию.
— Пока я вижу только что записано, — сказал он. — А вот что написано?
Дина Платоновна открыла папку, извлекла из нее больше ста страниц, напечатанных на машинке.
— Только и всего? — уничтожающе спросил Гребенщиков. — Я был уверен, что вы подходите к концу.
Попробовала оправдаться:
— Очень много времени заняли поиски материалов в архивах. Москва, Киев, Донецк. Потом систематизация их. Кроме того, я опросила десятки людей, и не только опросила, но и перепроверила все, что узнала от них.
Гребенщиков прочитал несколько страниц на выбор.
— Вас замучила диссертационная точность, а она тут ни к чему. Это не научный труд, это литературная поделка. И извольте поторапливаться. А чтобы создать вам устойчивый стимул, вменяю в обязанность каждую пятницу после очной оперативки приносить написанное мне на просмотр. Так и вы, и я быстрее установим, не зря ли наняты вы на эту работу.
И надо же было! На столе у Лагутиной захрипел динамик, который Гребенщиков принял за обычную радиоточку. Послышалось характерное щелканье и отсчет цифр: связисты проверяли аппаратуру перед селекторным совещанием.
Гребенщиков навострил уши.
— Это что, служба подслушивания?
— А вам не кажется, Андрей Леонидович, что я должна быть в курсе заводских событий? — проговорила Лагутина с достоинством. — Кстати, это инициатива Валентина Саввича, преемственности традиций которого вы придерживаетесь.
— Збандут тут перемудрил. Ни к чему вам это приспособление.
Но Лагутину оказалось не просто загнать в тупик.
— Кстати, мне придется отметить и вашу роль в истории завода, — нашлась она.
Холодные глаза у Гребенщикова. Но в этот момент они оледенели — истинный смысл брошенной фразы проступал слишком явно.
— И вы считаете, что для этого необходимо выслушивать заводские распри? — тотчас парировал он. — Не поддавайтесь соблазну любопытства. Впрочем, я помогу вам преодолеть его.
И на самом деле помог. Приказал убрать динамик.
Только один день в неделю, и то всего несколько часов, Гребенщиков был терпеливым, внимательным, даже кротким.