И это называется будни стр. 497
из-за Флоренцева. С него не удерживать надо было, а премировать за освоение новой техники.
— И что?
— Уперся, как буйвол. Ты ж его знаешь. Буду писать министру.
— Эх, Боренька… — Морщины на лице Серафима Гавриловича пришли в хлопотливое движение. — До бога высоко, до царя далеко… Помнишь, что я тебе говорил насчет овечьей шкуры? Помнишь?
Серафим Гаврилович недовольно засопел и пошел поделиться печальной новостью с Сениным.
Но попытка разговорить Сенина успеха не имела. Полчаса назад Женя получил свою порцию вливания от Флоренцева, причем за пустяк, — на минуту задержал заливку чугуна, и на душе у него было прегадко. Сказал только:
— У меня такой метод воздействия вызывает обратную реакцию. Руки опускаются, желание работать пропадает.
Не удалось Серафиму Гавриловичу разрядиться, и негодование разбирало его все сильнее. Не сыновних денег было ему жаль, не о настроении сына он беспокоился. Этот выстоит. А другой, ну хотя бы тот же Флоренцев? Со зла прочихвостит мастера, тот — бригадира, бригадир — рабочего, и покатилась волна недовольства от одного к другому, как круги по воде. Докатится она и до семей. Каким сегодня Флоренцев домой притопает? Может, сам на жене зло сорвет, а не исключено, что и она на нем. Узнает о прорехе в бюджете — подбавит кислого. «Днюешь и ночуешь в цехе, скажет, а дерут с тебя лыко, как с липки». Не все ж такие, как Настя. Сколько ни принесешь — слова не скажет, даже искоса не взглянет. Вот сейчас он вполовину меньше зарабатывает, чем когда сталеваром был, а она попрекнула хоть раз? Наоборот, все на пенсию уходить подговаривает: пора, мол, перестать колготиться, дети самостоятельные, обойдемся. Так это Настя, ангельская душа. А иная копейку считает и поглядывает, как люди ее мужика расценивают. Нет гордее гордости, чем бабья. Все это нельзя снимать со счета.
Серафим Гаврилович не остался на рапорт, что делал всегда, удовлетворяя органическую потребность знать все, что делается в цехе, жить его интересами, решил отправиться в поисках правды.
В завкоме распределяли курортные путевки, и конца заседания он так и не дождался, в парткоме Подобеда не оказалось — уехал в цехи. «Эх, была не была!» — сказал себе Серафим Гаврилович и поехал в горком к Додоке.
И здесь ему пришлось подождать в приемной, но недолго. Секретарша впустила его в кабинет, как только оттуда вышли люди.
Крепкое рукопожатие Додоки и острый, упрямый взгляд сразу расположили к нему Серафима Гавриловича — почуял своего человека. «Такая рука не только штурвал танка держала, но и молоток», — решил он.
— Скажите мне вот что, товарищ секретарь горкома, — без всякого подхода приступил к делу Серафим Гаврилович, полуутонув в предложенном ему кресле. — Если вас ежедневно будут шпынять, а раз в месяц кожу сдирать, вы сможете хорошо работать?
В глазах Додоки загорелось хмурое любопытство — в этом кабинете он привык задавать вопросы.
— Вы полагаете, у меня сладкая жизнь? Меня тоже со всех сторон дергают, — проговорил с запинкой, соображая, к чему ведет Рудаев.
— И это вам не мешает?
— А что делать?
Серафим Гаврилович стал рассказывать о заведенной Гребенщиковым шкале удержаний, о том, как мешает он людям работать, как портит им жизнь.
Трудно вставать Додоке, трудно ходить. Все же встал, заходил, ничего не выказывая, ничего не высказывая. Только протез поскрипывал,