И это называется будни стр. 506
видом катал ногой выкрошившийся из бетонной ступеньки кругляш. — Если сказать по-честному, я считаю выдвижение преждевременным. Надо пустить третий конвертор, стать прочно на ноги всем цехом — вот тогда…
— И выложил бы напрямую.
— Не мог.
— Сдрейфил? Не хотел портить отношения?
— Они уже настолько испорчены, что больше портить некуда. Из-за Збандута не стал. Он этой награды достоин.
Двинулись дальше.
— А я думал, поглядывая на тебя, что растаешь. Вот, решишь, человек!.. За чистую монету примешь.
— А за кого вы меня принимаете?
— За того, кто ты есть, свет Борис Серафимович. Учти, человеку свойственно мерять на свой аршин. Вот почему наиболее доверчивы честные люди. Хитрецы — те подозрительны.
— Выходит, вы хитрец.
— Не сказал бы. Просто бит жизнью и больше твоего знаю, кому можно верить, кому — нет. Так что советую: не разувайся, спи в сапогах.
ГЛАВА 13Додока допустил крупную ошибку. Он не рассказал заводским руководителям, как удалось ему обуздать Гребенщикова, решил пощадить его авторитет. Мало кто знал о снижении премии, а тем более — за что она снижена. Оттого, что Гребенщиков стал неузнаваемо сдержанным на оперативках и прекратил донимать отметками, люди постоянно опасались какого-нибудь подвоха с его стороны и, как всегда, бурлили. Даже выдвижение в лауреаты и то не очень способствовало притуплению остроты отношений. Обласканных несколько, а задеты все. Вот почему одни поговаривали о расчете, другие собирались писать письма в Киев, в Москву. Но не так легко порвать связи с заводом, с которым сжился, а писать письма небезопасно. Побродит такое письмо по инстанциям и возвращается на расследование к тому, на кого жаловались. На этом круг замыкается. Больше того — начинаются гонения на жалобщиков.
Выдержка давалась Гребенщикову с величайшим трудом. Постоянное раздражение не находило выхода, и работал он стиснув зубы.
А сегодня он пришел в состояние холодного бешенства. И причиной послужила статья Лагутиной в «Известиях» — «Рудная пыль побеждена». Воздав должное всем участникам этого дерзкого замысла, Лагутина позволила себе ни словом не заикнуться о нем, хотя кто как не он подсказал Збандуту единственно возможный способ убрать фундаменты без малейших осложнений.
И надо же было случиться, чтобы в такую неподходящую минуту к нему зашел, да еще с претензией Шевляков. Не устраивает качество агломерата, который поступал со второй ленты. Не дослушав его до конца, Гребенщиков разразился криком, в чем только не обвиняя беднягу.
Привыкший к словоизвержениям подобного рода, Шевляков терпел, но лишь до тех пор, пока Гребенщиков не ужалил его в самое больное место — обозвал «Будкой»… Он знал, что Гребенщиков называет его так за глаза. Но чтобы в глаза — нет, такого он вытерпеть не мог.
Лицо Шевлякова стало похоже на арбуз, с которого сняли корку. Насквозь прожигая Гребенщикова взглядом, он прокричал:
— А вы… вы в таком случае пес при этой будке!
И чтоб не разгорячиться еще больше и не уподобиться Гребенщикову, поспешая, поплыл к выходу.
Через несколько минут Ольга Митрофановна положила на стол перед директором заявление Шевлякова, в котором тот требовал по истечении двух недель выдать ему расчет.
— Где он? — не поднимая глаз, спросил Гребенщиков.
— Сидит в приемной, ждет вашей резолюции.
— Позовите сюда.
Но Шевляков в кабинет больше не зашел. Попросив Ольгу Митрофановну зарегистрировать заявление в журнале входящих бумаг, он отправился в цех.