И это называется будни стр. 515
разводится, — откликнулся Серафим Гаврилович. — С мерзостью бороться надо. Любыми мерами. Даже незаконными, если законные не помогают. В данном случае законные все испробованы. За такую аварию администрация вправе уволить. Но надо же входить в положение. А парень какой! Золото! А работник какой! Виртуоз!
Глаголин остановил на Серафиме Гавриловиче свои умные, чуть грустные глаза, казавшиеся из-за стекол очков более крупными, чем были в действительности.
— А что я могу?
— Если соберешься с духом, сможешь, — проговорил Серафим Гаврилович с ободряющей уважительностью.
— Вы так думаете?
— Уверен. Гребенщикову ты позарез нужен, — внушал Серафим Гаврилович. — Полфурмы ты ему подарил? Подарил. Теперь он с тебя пол-алгоритма, если не весь, вытянет. Хорошо на чужом коне в рай въезжать. А ты встань на дыбы: «Не повезу — и все тут, если Сенина в цех не вернете».
— Результат от моего заступничества скорее всего может быть такой, — движением пальца Глаголин поправил очки. — Сенина не восстановят, а я лишусь возможности работать над алгоритмом. Я сейчас по уши влез в него и загорелся. Жаль, если все пойдет насмарку. Поймите, меня сковырнуть куда проще, чем Сенина, а защитить труднее. Вас вон сколько — и то никак не отобьете одного человека. Прикроет Гребенщиков мою работу — кто станет доказывать, что зря, что я могу с ней справиться? Мне предстоит пройти нехоженый лес, а я пока только на опушке.
Нечего возразить Серафиму Гавриловичу. Сидит, ждет неизвестно чего, как сидел у Гребенщиковой. Тяжело расстаться с последней надеждой. Может, еще передумает Владимир, а может, надумает что.
Молчание действует на Глаголина угнетающе. Ощущение у него такое, будто просит о помощи тонущий человек, а он отказывает.
— Вы не учитываете самолюбия и упрямства Гребенщикова. — Эти слова прозвучали у Глаголина как оправдание.
— Самолюбием поступаются ради корысти.
— Не всегда. Увольнение Сенина Гребенщикову явно во вред. Вы сами говорили, что он всех восстановил против себя. Однако не сдается.
— С тобой Гребенщиков так не поступит, — продолжает уговаривать Серафим Гаврилович. — Ты ему нужен.
— Кто может поручиться за то, как он поступит? Кроме того… Как-то некрасиво нажимать на человека.
— Э, нет, Володечка, нет, — Серафим Гаврилович погрозил пальцем, — тут ты загибаешь. Некрасиво, когда честного человека заставляют сделать пакость. А пакостника прижать ради справедливости…
Не увидев на лице Глаголина желания прижимать пакостника, Серафим Гаврилович поднялся.
— Что ж, воля твоя. Хозяин — барин. Что для тебя Сенин? Посторонний. Один из многих. Только я такого убеждения: долг рабочего человека — помогать своему собрату. — Серафим Гаврилович пошел было к двери, но вернулся, придвинул стул к столу, сел снова. — Разреши одно письмишко написать. Тут как раз почта рядом, надо, чтоб побыстрее.
Почерк у Серафима Гавриловича наивный, неустойчивый, буквы с какими-то загогулинами, потому он пишет медленно, стараясь, чтобы вышло как можно разборчивее. И на бумагу одно за другим ложатся слова:
«Зоя, Женя в беде. Отца разбил паралич, а письмо твое ему вручили в тот же день на работе. Такое совпадение получилось. И сделал он аварию, и с завода его выгнали, вот и подумай».
Подписался и заспешил отправлять.
ГЛАВА 17Так и стояли два спекательных корпуса аглофабрики. Первый по-прежнему дымил, коптил и сам был закопчен сверху донизу, второй оставался свежим, чистым, как во время строительства, и трудно было бы поверить, что