И это называется будни стр. 522
работу, не требующую такого напряженного внимания, или верните в мартеновский цех. Он же прекрасный сталевар. А вышвыривать за ворота… Проступок у него первый и не по халатности, не спьяну…
Гребенщикову захотелось установить причину настойчивости Глаголина.
— А почему вы принимаете такое участие в судьбе Сенина? — спросил он. — Кто вам Сенин?
— Никто.
— Так в чем дело?
Глаголин приподнял брови.
— А разве положено вступаться только за друзей или родственников?
— Не возбраняется вступаться за кого угодно, однако донкихотствовать не следует. Не в моде и не в почете.
Глаголин решил использовать последний свой довод, который родился неожиданно, от отчаяния:
— Я не так уж донкихотствую, Андрей Леонидович. Просто я думаю о том времени, когда мы начнем осваивать ЭВМ. Сенин наиболее подходящий для этого человек, он сможет быть хорошим помощником.
— Владимир Васильевич, вы в плену застарелых представлений о незаменимости, уверяю вас, — размеренно и холодно проговорил Гребенщиков. — Найдутся равноценные. И на конвертор, и куда угодно. — Небрежно усмехнувшись, добавил: — На это кресло тоже. Так что давайте закончим наш разговор.
— Закончим, — согласился Глаголин. — И закончим вот на чем: я принесу вам все, что сделал по вашей диссертации, но больше на меня не рассчитывайте.
В глазах у Гребенщикова появился и застыл вопрос.
— Видите ли… — Глаголину трудно отважиться на слова, которые напрашивались сами собой, решил елико возможно смягчить их. — Я позволяю себе делать услуги только тем людям, которые мне симпатичны.
— Ваша работа — не услуга, — зло проговорил Гребенщиков. — Я за нее плачу — сохраняю прежний заработок. Кстати, в порядке обмена любезностями, вынужден признаться, что и вы мне стали несимпатичны.
— Вот и хорошо. — Глаголин вздохнул с явным облегчением. — Что может быть лучше в отношениях людей, чем взаимность и определенность. Как говорится: «Была без радости любовь, разлука будет без печали…»
— Позвольте, позвольте… Вы хотите сказать, что если я восстановлю Сенина… — Гребенщиков хищно прищурился, ожидая, что Глаголин попадется на такой крючок.
— Теперь это ничего не изменит. Больше того, — вы мне станете неприятны. Я пришел просить, а не вымогать. Ну что ж, с просьбой не получилось…
— Должен вас огорчить, — продолжал Гребенщиков, со строгим неодобрением вглядываясь в собеседника. — Ваш демарш ничего не изменит. Надеюсь, вы понимаете, что я поручил вам работу не потому, что не могу ее сделать сам. Хотел просто сэкономить время, которого и без того не хватает. Такой завод на моей шее… Но, видимо, придется заняться самому…
Гребенщиков поднялся во весь рост, что дало право подняться и Глаголину.
— Разрешите удалиться?
— А что с алгоритмом? — спохватился Гребенщиков.
— Над ним я как работаю, так и буду работать. Это мой долг. — Глаголин вежливо поклонился и покинул кабинет.
Многие вызывали ярость Гребенщикова, но не многим удавалось его озадачить. Глаголину удалось.
Посидев в оцепенении, тупо глядя на закрывшуюся дверь, Гребенщиков вдруг хватил кулаком по столу, хватил так, что на стекле во все стороны разбежались трещины, и закричал в пустой след:
— Выгоню! И духа не останется! Тогда попробуй вякать! Кто поверит, что не сводишь личные счеты!
Но выкричался — и сник. А как выгнать? Какой параграф подобрать? Неуязвим, сукин сын. Числился бы он в штате техотдела — можно было бы выгнать, предположим, как не справившегося с порученными ему теоретическими разработками. Но увольнять за это грузчика…