И это называется будни стр. 545
и, делая вид, что ничего не понимает, успокаивающе приговаривает:
— Хорошо побрит, Игорек. Очень хорошо. — И, чтобы разрядить обстановку, напоминает мужу, что ни она, ни Женя еще не обедали.
Кухня у Сениных просторная, она служит одновременно и столовой. Постоянное место Игоря Модестовича самое удобное, прямо против окна, и, хотя оно пустует, мать и сын, как всегда, сидят по торцам стола.
Женя ест не торопясь, а Вера Федоровна, привыкшая спешить, спешит и за столом.
— Какая сорока принесла отцу на хвосте последние новости? — спрашивает Женя, немного утолив аппетит.
— Сегодня же суббота, у него «приемный» день. Заходили сослуживцы из отдела оборудования, кто-то сболтнул…
— Что со спектаклем? Подвигается?
— Медленно и трудно.
— Еще бы! Валя Панкратова — не Зоя Агейчик. Что у Зои рождалось само по себе, изнутри, этой вдалбливать приходится. А свою душу ты ей не вложишь.
Вера Федоровна взглянула на сына изучающим взглядом: что это он разбурчался?
— Ты чем-то сегодня недоволен. Сколько продувок сделал за смену?
— Семь. Восьмую не вытянул.
— Я сразу это поняла.
— Ну и ну! — удивился Женя. — От тебя, мам, ничего не скроешь. Растерял секунды. Я сейчас как прыгун, который сломал себе ногу. Нужно снова тренироваться, чтобы свободно брать прежнюю высоту.
— Это пройдет, сыночка. Все в жизни проходит… — Вера Федоровна убрала с Жениного лба уныло свесившуюся прядь.
— Все? — многозначительно спросил Женя. — А если у меня от родителей гены постоянства?
И снова Вера Федоровна скользнула в сторону:
— Скажи, в цехе очень изменилось к тебе отношение?
— Кто как. Кого выдвинули на премию, лютуют, естественно: сорвалось награждение, — ответил Женя не без смущения. — А Флоренцев — нормально: понимает, что в нашем деле всякое может случиться.
Вера Федоровна собрала со стола посуду, перенесла в мойку.
— Сходи за мясом, Женя.
— Я лучше пол помою. Куплю что-нибудь не то — будешь недовольна.
— Пол может подождать.
Накинув куртку и сунув в карман авоську, Женя отправился в магазин.
На улице было неуютно. Тяжелый ветер, насыщенный запахами заводских дымов, раскачивал ветви деревьев, гудел в проводах и разметывал во все стороны рыжую пыль. А над крышами облачными клубами катилось небо. Блеклое, тяжелое, скучное.
Подняв воротник, Женя завернул за угол и в отдалении, в фонарном полумраке, смешавшемся со светом уходящего дня, увидел знакомый до боли силуэт. Зоя тоже заметила Женю и теперь неслась ему навстречу. Легкая, невесомая, она, казалось, не ступала по земле, а парила над ней.
— Я к тебе… — Зоя задохнулась от волнения — так было боязно, что Женя отнесется к ней по-прежнему сурово.
А он, разом забыв все выводы психоанализа, обнял ее и замер, прижавшись к щеке.
Выбрались из толпы, которой переполнены в эту предвечернюю пору улицы, перешли на другую, не такую многолюдную сторону.
— Женя, мы не можем расстаться, мы не должны… — говорила Зоя, прерывисто дыша и замедляя шаг. — Это было бы безумием. Я не представляю себя без тебя. Да и ты не представляешь… Ну, скажи, скажи, что я не ошибаюсь, что это так, что это правда…
— Правда, не представляю… — подхватил он, порывисто сжимая ее руку.
— Я поняла, почему ты меня прогнал. Ты сделал это ради меня. Ты очень хороший, Женя… Я хуже… Я думала о себе, когда писала то послание, и только чуточку о тебе… —