Я — матрос «Гангута»! стр. 140
ударным трудом крепили экономическое и оборонное могущество государства. Теперь-то всем ясно: без современной промышленной базы, без колхозов и совхозов было бы немыслимо одержать верх над таким сильным противником, как фашистская Германия.
Нам приходилось, что называется, одной рукой держаться за фабричный станок или плуг, а другой — за винтовку. Мы звали юношей и девушек в кружки Осоавиахима, но и сами работали в кружках, учились военному делу.
Какое-то время мне довелось быть комиссаром сбора допризывников, готовящихся к службе на кораблях Военно-Морского Флота. Ребята увлекались рассказами о «Гангуте», об участии моряков в Великой Октябрьской социалистической революции. Чувствовалось, хотят быть похожими на героев Октября. И тут я еще раз убедился: нам, ветеранам, растет прекрасная смена.
По завершении сбора меня ожидало заманчивое предложение — учиться во Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени К. А. Тимирязева. Задумался: тяга к знаниям сохранялась, но годы… Уже перевалило за сорок.
Впрочем, не зря же говорят, что учиться никогда не поздно. И я поехал в Москву.
Во время учебы был нештатным пропагандистом Октябрьского райкома партии столицы. Выступал на заводах, в учреждениях и учебных заведениях. Любил бывать в красноармейских казармах и лагерях. Обычно перед встречей бойцы исполняли песню о 30-й дивизии, а потом слушали меня, участника событий, о которых они пели.
Во второй половине 30-х годов (после окончания академии я работал в Омской области) мы трудились вроде бы спокойно: выращивали хлеб и технические культуры, загружали элеваторы, отправляли в центральные районы страны хлебные эшелоны, строили животноводческие фермы. Жизнь колхозников с каждым годом становилась все более обеспеченной. Но международная обстановка оставалась тревожной. Фашистская Германия и милитаристская Япония все более наглели.
И нас, ветеранов, время от времени призывали в армию. В период событий на озере Хасан меня вызвал облвоенком и объявил о назначении комиссаром питательного пункта на железнодорожной станции.
Питательный пункт был оборудован в Омске давно, он функционировал в периоды призывов и демобилизаций. Тут был продовольственный склад, кухня с шестью или восемью котлами, а также спальное помещение для обслуживающего персонала. Начальник пункта (офицер-танкист) ознакомил меня с личным составом — врачом, пропагандистами (их было трое), с красноармейцами-поварами, с музыкантами духового оркестра.
В связи с событиями на Хасане роль пункта возросла. Через Омск проходили воинские эшелоны. Мы их встречали с музыкой, без какой-либо задержки кормили горячей пищей, проводили политинформации.
Питательный пункт функционировал более четырех месяцев. Наш коллектив добросовестно выполнил свой воинский долг.
Вернулся на прежнюю работу в земельный отдел. Но не прошло и года, как опять вызывает облвоенком: поступило предписание об отправке меня в Хабаровск.
— Снова нас провоцируют японские империалисты, — пояснил военком.
Я чертыхнулся в адрес агрессоров и — домой.
— Ну, Клава, вынимай гимнастерку.
Жена ахнула: уж не война ли?
— Пока нет, но пахнет ею здорово, — ответил я и шутливо пояснил: — Не дошел в гражданскую до Дальнего Востока, теперь приходится компенсировать.
В Хабаровске представился комиссару Амурской Краснознаменной военной флотилии А. А. Матушкину. Тот побеседовал со мной, узнал про мою службу на флоте и предложил должность комиссара монитора «Ленин». Комиссар флотилии проинформировал меня об обстановке: японская армия вторглась в дружественную нам Монголию, захватила нижнее течение реки Халхин-Гол.
И вот я подошел к низкобортному кораблю с малой осадкой.