Я — матрос «Гангута»! стр. 141
Часовой у трапа задержал, окинул взглядом мою пехотинскую форму, вызвал дежурного.
Встретился с командиром. Капитан-лейтенант из молодых, подтянут, начищен. Заключив, что я призван из запаса, не знаю флота, начал объяснять условия службы на мониторе.
— Само слово «монитор» английское, — сказал он. — По-русски это значит — контролирующий. — Наш бронированный, имеет на вооружении три орудия. — И указал его данные.
— О, не ожидал такого крупного калибра, — вставил я.
— Выходит, вы служили на флоте, — немного смутившись, проговорил командир, — а я вам объяснять пустился.
— Ничего, не лишне напомнить.
Мне понравилось, что командир хорошо знал боевой путь корабля. Рассказал, как монитор громил белогвардейских мятежников в Благовещенске, семеновские банды в Забайкалье, калмыковцев на Уссурийском фронте, участвовал в штурме Волочаевской сопки. А осенью 1929 года в составе Амурской флотилии монитор участвовал в боях под Лахасусу и Фугдином. Вместе с красноармейцами 2-й Приамурской стрелковой дивизии моряки разгромили вражескую группировку войск и потопили чанкайшистскую Сунгарийскую флотилию. Настроение у личного состава монитора было боевое. На митинге, посвященном событиям, экипаж единодушно заявил:
— Захватчикам дали достойный отпор на Хасане, они получили его на Халхин-Голе. Получат и на Амуре — пусть только полезут.
В условиях полной боевой готовности проходила учеба личного состава. Находясь у орудий и пулеметов, моряки совершали походы по реке, проводили стрельбы, бдительно несли дозорную службу. Этому способствовала целеустремленная работа партийной и комсомольской организаций.
Личный состав внимательно следил за событиями на фронте, вначале с некоторой тревогой, а потом с радостью. Добрые сообщения вдохновляли нас. Люди буквально рвались в сражения, хотелось проучить самураев за наглые провокации, показать им, что Советский Союз — это не прежняя Россия, на которую они по-воровски нападали.
После разгрома японских вояк у Халхин-Гола напряженность некоторое время сохранялась, но постепенно боевая и политическая подготовка входила в нормальную колею. Поздней осенью 1939 года, когда Амур начало сковывать льдом, мне объявили о демобилизации. Вышел я к людям, поблагодарил за совместную службу и, не теряя времени, поспешил в Омск.
За месяцы, проведенные в отрыве, скопилось немало неотложных дел. Наметил поездки, связанные с подготовкой к посевной кампании, с дальнейшим укреплением колхозов. Но работать пришлось недолго. Вызвали в обком, сказали:
— Вы, товарищ Иванов, отобраны для работы в западных областях Украины и Белоруссии. Поезжайте в Москву, там получите назначение.
Я был направлен в Белоруссию. В ЦК КП(б) Белоруссии нас ознакомили с пятью вновь созданными западными областями. Мой выбор пал на Пинскую область. Согласился работать там, хотя должность и ниже той, что занимал в Омске, — заместитель заведующего земельным отделом облисполкома.
— Заведующий там Клещев Алексей Ефимович, — уважительно пояснили мне.
Я почему-то представил, что он моего возраста, а может, даже постарше, и немного удивился, когда увидел в кабинете еще молодого человека. Поднялся ко мне из-за стола с протянутой рукой:
— Давайте знакомиться.
Чувствуется, Клещев немного смущен. Наверно, не такого пожилого ожидал к себе в замы. Высокий, плечистый красавец — голубые глаза, белое лицо, большой лоб. Белорусы, с которыми мне приходилось общаться, были светловолосыми, а этот брюнет. Оказывается, у этого тридцатипятилетнего руководителя за плечами немалый опыт: возглавлял сельский Совет в Полесье, активно участвовал в коллективизации, был директором МТС.
Мы сразу нашли общий язык. Клещев сообщил, что весенне-посевная кампания прошла неплохо. Всходы зерновых