Я — матрос «Гангута»! стр. 144
Невольно вспоминался колчаковский фронт, штабеля тифозных трупов. Как о страшном враге говорили мы тогда о вшивости. Ныне же у нас было немало средств борьбы. Но бдительность нужна. И коллектив обсервационного пункта это сознавал, трудился с большим напряжением. Врачи и санитары, начальники эшелонов спешили на фронт, а тут участились не только налеты фашистской авиации, но и медосмотры.
Прошли морозы, опасность тифа миновала. Солнце пригревало, хотя снег еще держался. Шел к станции и думал: обсервационный пункт закрывается, буду проситься на горячий участок. Мои думы прервал резкий гул самолетов. Тут же начали падать бомбы, воздушной волной меня бросило в снег. Показалось, что греюсь у печки, теплота приятно растекалась по телу.
Сколько лежал на снегу, не знаю, сознание покинуло меня. Уж потом фельдшер — комсомолец Коля Глазкин рассказывал, как подобрал меня, истекавшего кровью, и на повозке доставил в госпиталь. В пути делал перевязки, стараясь остановить кровотечение, и, так как это не удавалось, сильно засомневался, что я выживу.
После обработки ран мне вроде бы стало полегче, но не надолго. Вскоре появились дикие боли, от которых я стонал, временами теряя сознание. Врачи-хирурги обнаружили, что в правой ключице глубоко засел осколок, а еще один, небольшой, — в области почек.
Меня выходили. Пролежал, правда, более трех месяцев. Почувствовал, что могу вернуться в строй. Однако в августе ко мне привязалась паршивая хворь: все тело вдруг покрылось фурункулами. Перебинтовки лишь на короткое время давали облегчение. Ничего другого врачи не находили. Между тем все сроки пребывания в госпитале прошли. Объявил:
— Выписывайте! Неважно, что забинтованный!
Меня назначили комиссаром небольшого, на 200 человек, госпиталя № 1176. Начальником его был старший лейтенант медицинской службы Волков. В беседе со мной он сказал:
— Латинское слово «госпиталис» означает «гостеприимный». Вот такими хозяевами и надобно нам быть.
Раненым действительно создавались условия, хоть чем-то напоминавшие домашние. Я как мог тоже работал в этом ключе — ходил по палатам, подсаживался к тяжело раненным, успокаивал, помогал составлять письма на родину, справлялся, каков аппетит, хорошо ли сделаны перевязки.
По утрам обычно зачитывал в палатах сообщения Совинформбюро, отвечал на вопросы. Вечерами демонстрировались кинофильмы. В хлопотах и заботах забывал и о своих фурункулах, только к вечеру шел на перевязку.
Вскоре меня перевели в другой госпиталь (№ 1987), более крупный, вмещавший до двух тысяч коек.
Ежедневное поступление раненых и отправка их в тыл прибавляли забот. Но майор медицинской службы Григорий Ноевич Липниц, высокорослый, с умным взглядом серых глаз, управлял госпиталем уверенно.
Я подошел к госпиталю в тот момент, когда около него остановились две машины с ранеными. Майор, как мне показалось, небрежно подал мне руку, тут же отвернулся, обратив все внимание на раненых. Сразу определял степень ранения и в зависимости от этого отдавал распоряжения врачам и санитарам:
— Разместить на первом этаже!.. Этого можно повыше.
Тут же распоряжался, какую помощь оказать.
Спокойствие, неторопливость, четкость и знание дела чувствовались в каждом его жесте, указании. Лишь когда разгрузка была окончена, подошел ко мне, внимательно