Библиотека

Японская анимация. От кабуки и камисибай до студии «Гибли», Миядзаки и Такахаты стр. 102

Размер шрифта
-
+
Тема

приехал, Миядзаки говорит: «Сейчас я немного занят, там мы купили восемь томов Пауля Клее, посмотри». Такое грандиозное издание… помню, я с ума сходил, сидел листал… О чем это говорит? Зачем Миядзаки Пауль Клее? Дело в том, что нужно, чтобы был мэтр-эталон. Точка незыблемая, абсолютная. Без этого нельзя. Для меня такой японский мэтр-эталон — это Такахата. Как должен себя вести творческий человек? Как должен вести себя гражданин? В этих смыслах Такахата был невероятной личностью.

[Юрий Борисович еще немного листает книгу о Такахате и останавливает свое внимание на некоторых страницах.] О, а это уже не Кагуя…

А. Г. Это «Наши соседи Ямада».

Ю. Н. Это я обожаю!

А. Г. Там отличный юмор!

Ю. Н. Я просто обожаю. И как он смеется над этими японскими… определенными строгостями. У него такой юмор… Он так это всё чувствует и так понимает. Я помню, как смотрел это кино и в таком был восторге. И в восторге от его валёров кинематографических. При этом фильм сделан очень просто, простым языком изобразительным.

А. Г. И стихотворные вставки прекрасные.

Ю. Н. Да! Это очень важно. Такахата, конечно, личность.

А. Г. На мой следующий вопрос вы отчасти уже ответили. Для вашего творчества, а также для творчества Миядзаки и Такахаты характерен большой интерес к традиционной культуре, к национальному достоянию, от русской иконописи до японской гравюры, от прозы до поэзии. Можно ли считать такое обращение к истокам условно «обязательным» для режиссера, своего рода точкой опоры?

Ю. Н. К этому вопросу можно добавить — нужно ли обращаться к истокам детства? Дело в том, что для меня все это [традиционная культура] — детство человечества. И оно несет в себе незыблемые метафоры, открывающие человеку тайны жизни. Детская фантазия, детский фольклор и вовсе строят мир по-своему. И эти решения даже гораздо более тонкие, чем научные. В Америке мне показали фильм, снятый семилетним мальчиком. На картинке нарисовано дерево; слышен звук пилы. Затем пауза. Дерево падает и лежит. Долгая пауза. И вот, спустя время, от дерева отделяется белый силуэт и медленно летит вверх. Сила образности, метафоры дают простор для понимания мира; ты осваиваешь его своими средствами.

В Русском музее есть народная галерея. Я как-то пришел туда со своей внучкой; я медленно приобщал ее к живописи, причем так, чтобы был момент учебы. Воспринимать живопись надо учиться. Это долгий, сложный процесс. Сейчас ей уже 32 года, она микробиолог. И как-то она мне позвонила и говорит: «Дед, я сейчас в Нью-Йорке, у нас конференция. Я пришла в Метрополитен-музей… Какой Веласкес!» Вот это для меня было счастье. Так вот, мы шли по той галерее, и я стал ей показывать — это набойка, посмотри на цвет, а это называется светец, он имеет утилитарный смысл, но это произведение народной мысли, произведение искусства. В конце концов, можно было обойтись и без него. Но человеку хочется окружить себя миром практическим, но и прекрасным одновременно.

Стал ей показывать и народные скульптурки, деревянные. Говорю: «Посмотри! Несколько ударов стамеской, а какая форма, какая скульптурность». Все это откладывается в человеке.

Вот смотришь в глубину времени… Видишь натюрморт Шардена. Я не могу не восторгаться этим человеком. Кругом рококо, а он пишет… кастрюлю какую-то гнутую. Луковицу. Как это могло ему в голову прийти? Это говорит о таком его громадном

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.