Искала я милого моего стр. 23
но этот производил магическое впечатление. День, а за ним и сама жизнь разделились на две части: в одной Милли видела, например, кухню, стол с глиняными чашками и тарелками, белое густое молоко в кувшине и прозрачный золотой мёд, жёлтое масло и тёмный ноздреватый хлеб; видела цветы в саду, луговые травы и ястреба, падающего с небес на перепуганную мышку. В другой же остался только Сирилл, даже если она не смотрела на него, то ощущала как сияющее пятно на границе зрения. Засыпая, чувствовала его присутствие где-то в доме, и этого было достаточно для спокойной ночи без кошмаров. Остальное же рядом с ним стёрлось, отошло на второй, размытый план. В лаборатории удавалось до некоторой степени сфокусироваться, но прежней концентрации не получалось, она беспокоилась, что если по-настоящему отвлечётся, то потом, когда опомнится, узнает, что он уехал. А так будто цеплялась за него мыслями, как тонкими побелевшими пальцами, удерживала и не отпускала.
Милли не назвала бы это влюблённостью, о любви она читала, но в её чувствах не было ни сладости, ни романтики, ни страсти, одна животная или даже растительная нужда в его сиянии. Ей и говорить с ним не требовалось, и внимания она хотела не больше, чем подсолнух, следящий за солнцем. Да если бы оно действительно повернулось и посмотрело, цветок бы сгорел в беспощадных лучах – ну и зачем это?
Но он всё-таки посмотрел. Через сколько-то тех странных, выбеленных его сиянием дней Сирилл окликнул её вечером, когда она уже собиралась спать.
– Милли. – Он оказался рядом, приподнял её подбородок и снова посмотрел своим невыносимым взглядом. И больше ничего не сказал, отпустил.
Милли не помнила, как вернулась к себе, лицо и глаза её были обожжены и сердце тоже, а чуть позже, когда в темноте скрипнула дверь и кто-то большой опустился рядом с ней на кровать, были обожжены и губы, и тело, и вся она изнутри и снаружи.
В последующие дни и недели казалось, что она превратилась в саламандру, которая всегда в огне, только в нём и жива. Он бывал ровным и горячим, бывал тихим и уютным, иногда вспыхивал до небес, поглощая всё вокруг, – но горел всегда. Сирилл научил её тело наслаждаться всей кожей, ощущать самые лёгкие прикосновения – можно представить, чем для неё было касание кончиками пальцев, если она чувствовала даже взгляд. Он не отпускал её ни ночью, ни днём, она привыкла спать в его объятиях, из его рук брать еду и горьковатый травяной чай, вместе смывать любовный пот под струями прохладной воды.
Они, наверное, разговаривали, но память Милли не сохранила ничего, кроме одной фразы: «Я всегда буду помнить, как ты бежала ко мне через поле». А кроме этого только стоны, хриплый шёпот, звук его дыхания. Ничего не знала о нём, кроме того, что на пике наслаждения поцелуи его леденеют, а глаза светлеют до белого – в отличие от героев любовных романов, чей взгляд от страсти темнел, а уста пылали.
Никаких других дел не осталось, кроме как любить его, дни слились с ночами, сны с явью, кристалл на её шее, отцовский подарок, поглощал энергию страсти и тихо светился, а когда они оба истощались, поддерживал их силы. Но Милли всё