Юность Маши Строговой стр. 104
— Тебе трудно говорить со мной, Маша? Ты от меня отвыкла? — грустно спросил Митя.
Нет, она не потому молчала. Она знала теперь, что такое горечь раскаяния. Прав Аркадий Фролович. Маша, Маша, как обидно ты напутала в своей жизни! Зачем, почему могло это случиться? Как теперь быть?
— А я зашел в институт, — говорил Митя, стараясь в сумраке разглядеть ее лицо. — Наших никого уже нет. Все новые. Посидел на лекции. После войны… да, тогда уж… А сейчас я ведь снова, Маша, на фронт…
Опять она ничего не ответила, только ниже нагнула голову.
— После твоего отъезда я долго лежал в госпитале. Потом меня назначили в резервную часть, все из-за простреленного легкого. Теперь отправляют на фронт… Маша, ну скажи мне хоть одно слово! — стараясь казаться веселым, просил Митя.
Должно быть, он ни о чем не догадывался. Маша видела: он не догадывался. Милый Митя! Милый, любимый! Он думает: их разделяет только размолвка в госпитале. Должно быть, никак не поймет, почему Маша так подавленно и горько молчит.
— Ты знаешь, Маша, — снова заговорил он, — я весь год писал тебе письма. Писал и рвал. Так ругаю себя сейчас! Зачем я это делал? Маша, жизнь — сложная штука. Не нужно ее усложнять. Давай решим все серьезно и просто. Я тебя люблю. Ты меня раньше тоже любила… Да, вот что я еще тебе не сказал, Маша… Я уже неделю живу здесь, в Москве, каждый вечер приходил к твоему дому, один раз даже поднялся на лестницу. Однажды я видел — ты шла в школу. А вчера я увидел тебя еще раз. Ты стояла на крыльце школы с непокрытой головой, снег падал тебе на волосы. Потом ты ушла, я ждал до позднего вечера. Наверно, ты вышла через другую дверь. Сегодня последний день — мне уезжать, и я решился. Как я рад, что решился!
Машенька, условимся с тобой на всю жизнь: не будем больше играть в самолюбие. Все серьезно и просто… Что ты молчишь? О чем ты молчишь?
— Что мы наделали, Митя! — ответила Маша. — Что мы с тобой наделали!
Он не понял и с удивлением смотрел на нее. Ожидание какой-то беды испугало его. Он выпустил ее руку, достал из кармана пачку папирос и попытался зажечь спичку. Маша встала, чтоб загородить Митю от ветра. Он закурил и тоже встал.
— Объясни мне все прямо, — сказал он, боясь и надеясь, что ничего не случилось.
— Митя, слишком поздно… — Губы Маши на холоде с трудом шевелились. — Если я виновата…
— Что? — прервал Митя. Он снова взял в руки ее озябшую руку, с которой она потеряла перчатку. И таким горем и нежностью наполнилось его сердце, что он не мог сказать ничего путного и только повторял: — Я виноват… Я один…
— Я связана словом, — ответила Маша. — Нам нужно расстаться.
— Что такое ты говоришь, Маша? — спросил он потерянно. — Ты, наверно, пошутила. Разве так шутят? Мы узнали цену ошибкам. Два раза ошибаться нельзя.
Она стояла, не поднимая глаз, и все яснее, с ужасом сознавала непоправимость того, что случилось.